Volume II, Part Two, Chapter XXI

On guardianship business connected with the Ryazan estate, Prince Andrei needed to see the district marshal of the nobility. The marshal was Count Ilya Andreich Rostov, and in the middle of May Prince Andrei set out to visit him.

It was already the hot season of spring. The forest had fully clothed itself, there was dust, and it was so hot that, driving past water, one longed to bathe.

Prince Andrei, low-spirited and preoccupied with considerations of what and how he must ask the marshal about his affairs, was driving up the avenue of the garden toward the Rostovs' house at Otradnoe. To the right, from behind the trees, he heard a gay feminine cry, and saw a crowd of girls running to cut across the path of his carriage. Ahead of the others, nearer, running up to the carriage, came a black-haired, very slender, strangely slender, black-eyed girl in a yellow cotton dress, with a white kerchief tied over her head from under which strands of combed-out hair escaped. The girl was shouting something, but, recognizing a stranger, she ran back laughing without glancing at him.

Prince Andrei suddenly felt a pang, he knew not why. The day was so fine, the sun so bright, everything around so gay; and this slender, pretty girl did not know and did not wish to know of his existence, and was content and happy in some separate — surely foolish — but merry and happy life of her own. "What is she so glad about? What is she thinking of? Not of the military regulations, not of the arrangement of the Ryazan quitrents. What is she thinking of? And what makes her happy?" Prince Andrei involuntarily asked himself with curiosity.

In 1809 Count Ilya Andreich was living at Otradnoe just as he had before, that is, entertaining almost the whole province, with hunts, theatricals, dinners, and musicians. Like every new guest, he was glad of Prince Andrei, and almost by force made him stay the night.

In the course of the tedious day, during which Prince Andrei was kept occupied by his elderly hosts and the most honored of the guests — of whom, on the occasion of the approaching name-day, the old count's house was full — Bolkonsky, glancing several times at Natasha, who was laughing and making merry among the other, younger half of the company, kept asking himself: "What is she thinking of? What is she so glad about?"

In the evening, left alone in the new place, he could not fall asleep for a long time. He read, then put out the candle, then lit it again. It was hot in the room, with the shutters closed from within. He was annoyed with that foolish old man (so he called Rostov) who had detained him, assuring him that the necessary papers were in the town and had not yet been brought, and he was annoyed with himself for having stayed.

Prince Andrei got up and went to the window to open it. As soon as he opened the shutters, the moonlight, as though it had long been waiting on the watch at the window for this, burst into the room. He opened the window. The night was fresh and motionlessly bright. Right before the window was a row of clipped trees, black on one side and silvery-lit on the other. Beneath the trees was some kind of lush, moist, curly vegetation with silvery leaves and stems here and there. Farther off, beyond the black trees, was a roof glistening with dew; to the right a great curly tree with a brilliant white trunk and boughs, and above it the nearly full moon in a bright, almost starless spring sky. Prince Andrei leaned his elbows on the window, and his eyes rested on that sky.

Prince Andrei's room was on the middle floor; in the rooms above him people were also living and were not asleep. He heard women's voices overhead.

— Only once more, — said a woman's voice from above, which Prince Andrei recognized at once.

— But when are you going to sleep? — answered another voice.

— I won't, I can't sleep, what am I to do! Well, for the last time...

The two women's voices sang some musical phrase that formed the end of something.

— Ah, how lovely! Now, to sleep, and that's the end of it.

— You sleep, but I can't, — answered the first voice, which had come nearer to the window. She had evidently leaned right out of the window, for the rustle of her dress and even her breathing could be heard. Everything had grown still and turned to stone, like the moon and its light and the shadows. Prince Andrei, too, was afraid to stir, lest he betray his involuntary presence.

— Sonya! Sonya! — the first voice was heard again. — Well, how can one sleep! Just look, what loveliness! Ah, what loveliness! Do wake up, Sonya, — she said almost with tears in her voice. — Why, there has never, never been such an exquisite night.

Sonya answered something reluctantly.

— No, do look, what a moon!... Ah, how lovely! Come here. Darling, dearest, come here. Well, do you see? I feel I could just squat down like this, take myself under the knees — tighter, as tight as possible — one must strain — and I'd fly away. Like this!

— Stop it, you'll fall.

A scuffle was heard, and Sonya's displeased voice:

— It's past one o'clock, you know.

— Ah, you only spoil everything for me. Well, go, go.

Again all was silent, but Prince Andrei knew that she was still sitting there; now and then he heard a soft stirring, now and then a sigh.

— Ah, my God! My God! What is this! — she suddenly cried out. — To sleep, then, if we must! — and she slammed the window shut.

"And my existence is nothing to her!" thought Prince Andrei while he listened to her talk, for some reason expecting and fearing that she would say something about him. "And there she is again! And as if on purpose!" he thought. There suddenly arose in his soul such an unexpected tangle of youthful thoughts and hopes, contradicting his whole life, that, feeling himself unable to make sense of his own state, he fell asleep at once.

Volumen II, Segunda Parte, Capítulo XXI

Por los asuntos de la tutela de la finca de Riazán, el príncipe Andrei tenía que ver al mariscal de la nobleza del distrito. El mariscal era el conde Iliá Andréievich Rostov, y a mediados de mayo el príncipe Andrei fue a verle.

Era ya la época calurosa de la primavera. El bosque se había vestido por completo, había polvo y hacía tanto calor que, al pasar junto al agua, daban ganas de bañarse.

El príncipe Andrei, abatido y preocupado por las consideraciones sobre qué y cómo debía preguntar al mariscal acerca de sus asuntos, subía por la avenida del jardín hacia la casa de los Rostov en Otrádnoe. A la derecha, de detrás de los árboles, oyó un alegre grito femenino y vio un grupo de muchachas que corría a cruzarse en el camino de su calesa. Por delante de las demás, más cerca, corría hacia la calesa una muchacha de cabello negro, muy delgada, extrañamente delgada, de ojos negros, con un vestido de percal amarillo y la cabeza ceñida por un pañuelo blanco bajo el cual se escapaban mechones de cabello desgreñado. La muchacha gritaba algo, pero, al reconocer a un desconocido, sin mirarle, echó a correr de vuelta entre risas.

El príncipe Andrei, de pronto, sintió no sabía por qué una punzada de dolor. El día era tan hermoso, el sol tan brillante, todo en torno tan alegre; y aquella muchacha delgada y bonita no conocía ni quería conocer su existencia, y estaba contenta y feliz con una vida suya aparte —seguramente necia—, pero alegre y dichosa. «¿De qué está tan contenta? ¿En qué piensa? No en el reglamento militar, ni en la organización de los censos de Riazán. ¿En qué piensa? ¿Y qué la hace feliz?», se preguntaba sin querer, con curiosidad, el príncipe Andrei.

El conde Iliá Andréich vivía en 1809 en Otrádnoe igual que antes, es decir, recibiendo a casi toda la provincia, con cacerías, teatros, comidas y músicos. Como a todo nuevo huésped, se alegró de ver al príncipe Andrei y casi a la fuerza le hizo quedarse a pasar la noche.

En el transcurso de aquel día aburrido, durante el cual al príncipe Andrei le entretenían los dueños de más edad y los más honorables de los huéspedes, de los que, con motivo de la cercana onomástica, estaba llena la casa del viejo conde, Bolkonsky, mirando varias veces a Natasha, que reía de algo y se divertía entre la otra mitad, más joven, de la concurrencia, no dejaba de preguntarse: «¿En qué piensa? ¿De qué está tan contenta?».

Por la noche, al quedarse solo en aquel lugar nuevo, tardó mucho en poder conciliar el sueño. Leyó, luego apagó la vela y volvió a encenderla. En la habitación, con los postigos cerrados por dentro, hacía calor. Estaba irritado con aquel viejo necio (así llamaba a Rostov) que le había retenido asegurándole que los papeles necesarios estaban en la ciudad y aún no se los habían traído, e irritado consigo mismo por haberse quedado.

El príncipe Andrei se levantó y se acercó a la ventana para abrirla. En cuanto abrió los postigos, la luz de la luna, como si llevara mucho tiempo al acecho junto a la ventana esperando aquel momento, irrumpió en la habitación. Abrió la ventana. La noche era fresca y de una claridad inmóvil. Justo delante de la ventana había una hilera de árboles recortados, negros por un lado y plateados por la luz por el otro. Bajo los árboles crecía una vegetación jugosa, húmeda y rizada, con hojas y tallos plateados aquí y allá. Más allá, tras los árboles negros, había un tejado que brillaba de rocío; a la derecha, un gran árbol frondoso de tronco y ramas de un blanco vivo, y por encima de él la luna casi llena en un cielo primaveral claro, casi sin estrellas. El príncipe Andrei se acodó en la ventana y sus ojos se detuvieron en aquel cielo.

La habitación del príncipe Andrei estaba en el piso intermedio; en las habitaciones de encima también había gente y no dormían. Oyó desde arriba una charla de mujeres.

— Solo una vez más — dijo desde arriba una voz femenina que el príncipe Andrei reconoció al instante.

— Pero ¿cuándo vas a dormir? — respondió otra voz.

— No voy a dormir, no puedo dormir, ¡qué le voy a hacer! Bueno, la última vez...

Las dos voces femeninas entonaron una frase musical que era el final de algo.

— ¡Ah, qué preciosidad! Bueno, ahora a dormir, y se acabó.

— Tú duerme, que yo no puedo — respondió la primera voz, que se había acercado a la ventana. Por lo visto se había asomado del todo a la ventana, porque se oía el frufrú de su vestido e incluso su respiración. Todo quedó en silencio y petrificado, como la luna y su luz y las sombras. El príncipe Andrei también temía moverse, para no delatar su presencia involuntaria.

— ¡Sonya! ¡Sonya! — se oyó de nuevo la primera voz —. ¡Pero cómo se puede dormir! Mira, ¡qué preciosidad! ¡Ah, qué preciosidad! Despierta de una vez, Sonya — dijo casi con lágrimas en la voz —. Una noche tan encantadora no la ha habido nunca, nunca.

Sonya respondió algo de mala gana.

— No, mira ¡qué luna...! ¡Ah, qué preciosidad! Ven aquí. Cariño, querida, ven aquí. ¿La ves? Me darían ganas de ponerme en cuclillas así, agarrarme por debajo de las rodillas —apretando, lo más fuerte posible—, hay que hacer fuerza, y echaría a volar. ¡Así!

— Basta, que te vas a caer.

Se oyó un forcejeo y la voz disgustada de Sonya:

— Pero si es más de la una.

— Ay, tú no haces más que estropeármelo todo. Anda, vete, vete.

De nuevo todo enmudeció, pero el príncipe Andrei sabía que ella seguía sentada allí; oía a veces un leve movimiento, a veces suspiros.

— ¡Ah, Dios mío! ¡Dios mío! ¡Pero qué es esto! — exclamó de pronto —. ¡A dormir, pues, si hay que dormir! — y cerró de golpe la ventana.

«¡Y mi existencia no le importa nada!», pensó el príncipe Andrei mientras escuchaba su charla, esperando y temiendo por alguna razón que dijera algo sobre él. «¡Y otra vez ella! ¡Y como a propósito!», pensaba. En su alma surgió de pronto tal inesperada maraña de pensamientos y esperanzas juveniles, en contradicción con toda su vida, que, sintiéndose incapaz de aclararse su propio estado, se durmió al instante.

Том II, Часть вторая, Глава XXI

По опекунским делам рязанского имения, князю Андрею надо было видеться с уездным предводителем. Предводителем был граф Илья Андреевич Ростов, и князь Андрей в середине мая поехал к нему.

Был уже жаркий период весны. Лес уже весь оделся, была пыль и было так жарко, что проезжая мимо воды, хотелось купаться.

Князь Андрей, невеселый и озабоченный соображениями о том, что и что ему нужно о делах спросить у предводителя, подъезжал по аллее сада к отрадненскому дому Ростовых. Вправо из за деревьев он услыхал женский, веселый крик, и увидал бегущую на перерез его коляски толпу девушек. Впереди других, ближе, подбегала к коляске черноволосая, очень тоненькая, странно-тоненькая, черноглазая девушка в желтом ситцевом платье, повязанная белым носовым платком, из под которого выбивались пряди расчесавшихся волос. Девушка что-то кричала, но узнав чужого, не взглянув на него, со смехом побежала назад.

Князю Андрею вдруг стало от чего-то больно. День был так хорош, солнце так ярко, кругом всё так весело; а эта тоненькая и хорошенькая девушка не знала и не хотела знать про его существование и была довольна, и счастлива какою-то своею отдельной, — верно глупою — но веселою и счастливою жизнию. "Чему она так рада? о чем она думает? Не об уставе военном, не об устройстве рязанских оброчных. О чем она думает? И чем она счастлива?" невольно с любопытством спрашивал себя князь Андрей.

Граф Илья Андреич в 1809-м году жил в Отрадном всё так же как и прежде, то есть принимая почти всю губернию, с охотами, театрами, обедами и музыкантами. Он, как всякому новому гостю, был рад князю Андрею, и почти насильно оставил его ночевать.

В продолжение скучного дня, во время которого князя Андрея занимали старшие хозяева и почетнейшие из гостей, которыми по случаю приближающихся именин был полон дом старого графа, Болконский несколько раз взглядывая на Наташу чему-то смеявшуюся, веселившуюся между другою молодою половиной общества, всё спрашивал себя: "О чем она думает? Чему она так рада!".

Вечером оставшись один на новом месте, он долго не мог заснуть. Он читал, потом потушил свечу и опять зажег ее. В комнате с закрытыми изнутри ставнями было жарко. Он досадовал на этого глупого старика (так он называл Ростова), который задержал его, уверяя, что нужные бумаги в городе, не доставлены еще, досадовал на себя за то, что остался.

Князь Андрей встал и подошел к окну, чтоб отворить его. Как только он открыл ставни, лунный свет, как будто он настороже у окна давно ждал этого, ворвался в комнату. Он отворил окно. Ночь была свежая и неподвижно-светлая. Перед самым окном был ряд подстриженных дерев, черных с одной и серебристо-освещенных с другой стороны. Под деревами была какая-то сочная, мокрая, кудрявая растительность с серебристыми кое-где листьями и стеблями. Далее за черными деревами была какая-то блестящая росой крыша, правее большое кудрявое дерево, с ярко-белым стволом и сучьями, и выше его почти полная луна на светлом, почти беззвездном, весеннем небе. Князь Андрей облокотился на окно и глаза его остановились на этом небе.

Комната князя Андрея была в среднем этаже; в комнатах над ним тоже жили и не спали. Он услыхал сверху женский говор.

— Только еще один раз, — сказал сверху женский голос, который сейчас узнал князь Андрей.

— Да когда же ты спать будешь? — отвечал другой голос.

— Я не буду, я не могу спать, что ж мне делать! Ну, последний раз...

Два женские голоса запели какую-то музыкальную фразу, составлявшую конец чего-то.

— Ах какая прелесть! Ну, теперь спать, и конец.

— Ты спи, а я не могу, — отвечал первый голос, приблизившийся к окну. Она видимо совсем высунулась в окно, потому что слышно было шуршанье ее платья и даже дыханье. Всё затихло и окаменело, как и луна и ее свет и тени. Князь Андрей тоже боялся пошевелиться, чтобы не выдать своего невольного присутствия.

— Соня! Соня! — послышался опять первый голос. — Ну, как можно спать! Да ты посмотри, чтó за прелесть! Ах, какая прелесть! Да проснись же, Соня, — сказала она почти со слезами в голосе. — Ведь эдакой прелестной ночи никогда, никогда не бывало.

Соня неохотно что-то отвечала.

— Нет, ты посмотри, чтó за луна!... Ах, какая прелесть! Ты поди сюда. Душенька, голубушка, поди сюда. Ну, видишь? Так бы вот села на корточки, вот так, подхватила бы себя под коленки, — туже, как можно туже, — натужиться надо и полетела бы. Вот так!

— Полно, ты упадешь.

Послышалась борьба и недовольный голос Сони:

— Ведь второй час.

— Ах, ты только всё портишь мне. Ну, иди, иди.

Опять всё замолкло, но князь Андрей знал, что она всё еще сидит тут, он слышал иногда тихое шевеленье, иногда вздохи.

— Ах, Боже мой! Боже мой! чтó ж это такое! — вдруг вскрикнула она. — Спать так спать! — и захлопнула окно.

"И дела нет до моего существования!" подумал князь Андрей в то время, как он прислушивался к ее говору, почему-то ожидая и боясь, что она скажет что-нибудь про него. — "И опять она! И как нарочно!" — думал он. В душе его вдруг поднялась такая неожиданная путаница молодых мыслей и надежд, противуречащих всей его жизни, что он, чувствуя себя не в силах уяснить себе свое состояние, тотчас же заснул.