Volume II, Part Three, Chapter XIII

From the morning of that day Natasha had not had a single moment free, and had not once had time to think of what lay before her.

In the damp, cold air, in the crush and the incomplete darkness of the swaying carriage, she for the first time vividly imagined what awaited her there, at the ball, in the lighted halls — music, flowers, dancing, the sovereign, all the brilliant youth of Petersburg. What awaited her was so beautiful that she did not even believe it would come to pass: so out of keeping was it with the impression of cold, crush, and darkness of the carriage. She understood all that awaited her only when, having walked along the red baize of the entrance, she went into the hall, took off her fur cloak, and walked beside Sonya, ahead of her mother, between the flowers up the lighted staircase. Only then did she remember how she was to behave at a ball, and tried to assume the majestic manner she considered indispensable for a girl at a ball. But fortunately for her she felt that her eyes were running wild: she saw nothing clearly, her pulse beat a hundred times a minute, and the blood began to throb at her heart. She could not assume that manner, which would have made her ridiculous, and she went on, faint with excitement and trying with all her might only to conceal it. And this was the very manner that suited her best of all. Ahead of them and behind them, talking just as quietly and likewise in ball gowns, the guests entered. The mirrors along the staircase reflected ladies in white, blue, and pink dresses, with diamonds and pearls on their bare arms and necks.

Natasha looked in the mirrors and in the reflection could not distinguish herself from the others. Everything was mingled into one brilliant procession. On entering the first hall, the steady hum of voices, footsteps, and greetings deafened Natasha; the light and glitter blinded her still more. The host and hostess, who had already been standing for half an hour at the entrance door saying the same words to those who came in — "charmé de vous voir," [So very glad to see you,] — greeted the Rostovs and Peronskaya in the same way.

Two little girls in white dresses, with identical roses in their black hair, curtsied identically, but involuntarily the hostess let her gaze rest longer on the slender Natasha. She looked at her and, in addition to her hostess's smile, gave her alone a special smile. Looking at her, the hostess perhaps recalled her own golden, irrecoverable girlhood and her own first ball. The host too followed Natasha with his eyes and asked the count which was his daughter.

— Charmante! [A delight!] — he said, kissing the tips of his fingers.

In the hall stood the guests, crowding at the entrance door, awaiting the sovereign. The countess took her place in the front rows of this crowd. Natasha heard and felt that several voices asked about her and looked at her. She understood that she had pleased those who had turned their attention to her, and this observation calmed her somewhat.

"There are others just like us, and some worse than us," she thought.

Peronskaya was naming to the countess the most important persons who were at the ball.

— There, that is the Dutch ambassador, do you see, the gray-haired one, — said Peronskaya, pointing to a little old man with a silver-gray head of curly, abundant hair, surrounded by ladies whom he was making laugh at something.

— And there she is, the queen of Petersburg, Countess Bezukhova, — she said, pointing to Hélène, who was coming in.

— How lovely! She does not yield to Marya Antonovna; see how both the young and the old dance attendance on her. She is both lovely and clever... They say the prince... is mad about her. But these two, though they are not good-looking, are even more surrounded.

She pointed to a lady with a very plain daughter who were passing through the hall.

— That is the millionaire heiress, — said Peronskaya. — And there are the suitors.

— That is Bezukhova's brother — Anatole Kuragin, — she said, pointing to a handsome cavalry guardsman who passed by them, looking somewhere over the heads of the ladies from the height of his lifted head. — How handsome! isn't he? They say he is to be married to that rich one. And your cousin too, Drubetskoy, is dancing attendance very much. They say millions. — Why, that is the French ambassador himself, — she answered the countess's question as to who this was, speaking of Caulaincourt. — Look, like some king. But all the same the French are charming, very charming. There's no one nicer for society. And there she is! No, our Marya Antonovna is better than all of them! And how simply dressed. A delight!

— And that one there, the fat one in spectacles, the universal Freemason, — said Peronskaya, pointing to Bezukhov. — Set him beside his wife: a regular buffoon!

Pierre walked along, swaying his stout body, parting the crowd, nodding to right and left as carelessly and good-naturedly as if he were walking through a market crowd. He pushed his way through the crowd, evidently looking for someone.

Natasha looked with joy at the familiar face of Pierre, that buffoon, as Peronskaya called him, and knew that Pierre was looking for them, and for her in particular, in the crowd. Pierre had promised her to be at the ball and to present partners to her.

But before reaching them, Bezukhov stopped beside a short, very handsome dark man in a white uniform, who, standing by a window, was talking with some tall man in stars and a ribbon. Natasha at once recognized the short young man in the white uniform: it was Bolkonsky, who seemed to her to have grown much younger, merrier, and handsomer.

— There's another acquaintance, Bolkonsky, do you see, Mamma? — said Natasha, pointing to Prince Andrei. — Remember, he spent the night with us at Otradnoe.

— Ah, you know him? — said Peronskaya. — I can't bear him. Il fait à présent la pluie et le beau temps. [Everyone is wild about him now.] And such pride that there are no bounds to it! He takes after his papa. And he has got mixed up with Speransky, they're writing some projects together. Look how he treats the ladies! She is talking to him, and he has turned away, — she said, pointing at him. — I'd give it to him if he treated me as he does these ladies.

Volumen II, Tercera Parte, Capítulo XIII

Natasha no tuvo desde la mañana de aquel día ni un minuto libre, y ni una sola vez le dio tiempo a pensar en lo que la aguardaba.

En el aire húmedo y frío, en la estrechez y la penumbra incompleta del carruaje que se balanceaba, se imaginó por primera vez vivamente lo que la esperaba allí, en el baile, en los salones iluminados: música, flores, bailes, el soberano, toda la brillante juventud de Petersburgo. Lo que la esperaba era tan hermoso que ni siquiera creía que fuera a suceder: tan incongruente resultaba con la impresión de frío, estrechez y oscuridad del carruaje. Comprendió todo lo que la aguardaba solo cuando, tras recorrer el paño rojo de la entrada, entró en el zaguán, se quitó el abrigo de pieles y caminó junto a Sonya, por delante de su madre, entre las flores, por la escalera iluminada. Solo entonces recordó cómo debía comportarse en el baile y procuró adoptar aquella manera majestuosa que consideraba indispensable para una joven en un baile. Pero, por suerte para ella, sintió que los ojos se le iban: no veía nada con claridad, el pulso le latía cien veces por minuto y la sangre empezó a golpearle en el corazón. No pudo adoptar aquella manera que la habría puesto en ridículo, y avanzó, desfalleciendo de emoción y procurando con todas sus fuerzas solo ocultarla. Y esa era precisamente la manera que mejor le sentaba. Delante y detrás de ellas, conversando igual de quedo e igualmente en trajes de baile, entraban los invitados. Los espejos a lo largo de la escalera reflejaban a las damas con vestidos blancos, azules y rosas, con diamantes y perlas sobre los brazos y los cuellos desnudos.

Natasha miraba a los espejos y en el reflejo no podía distinguirse de las demás. Todo se mezclaba en una sola y reluciente procesión. Al entrar en el primer salón, el rumor uniforme de voces, pasos y saludos aturdió a Natasha; la luz y el brillo la deslumbraron aún más. El anfitrión y la anfitriona, que llevaban ya media hora de pie junto a la puerta de entrada diciendo las mismas palabras a quienes entraban — "charmé de vous voir," [Encantados, encantados de verlos,] — recibieron del mismo modo a los Rostov y a Peronskaya.

Dos muchachitas con vestidos blancos, con idénticas rosas en el pelo negro, hicieron idéntica reverencia, pero la anfitriona, sin querer, detuvo más tiempo la mirada en la esbelta Natasha. La miró y, además de su sonrisa de anfitriona, le dedicó a ella sola una sonrisa especial. Al mirarla, la anfitriona recordó quizá su propia época dorada e irrecuperable de doncella y su propio primer baile. El anfitrión también siguió con los ojos a Natasha y preguntó al conde cuál era su hija.

— Charmante! [¡Un encanto!] — dijo, besándose las puntas de los dedos.

En el salón se apiñaban los invitados junto a la puerta de entrada, esperando al soberano. La condesa se situó en las primeras filas de aquella multitud. Natasha oía y sentía que varias voces preguntaban por ella y la miraban. Comprendió que había gustado a quienes habían reparado en ella, y esa observación la tranquilizó un tanto.

«Las hay iguales que nosotras, y las hay peores que nosotras», pensó.

Peronskaya nombraba a la condesa las personas más importantes que había en el baile.

— Mire, ese es el embajador de Holanda, ¿ve?, el de las canas — decía Peronskaya, señalando a un viejecito de plateadas canas en su abundante y rizado cabello, rodeado de damas a las que hacía reír con algo.

— Y ahí está, la reina de Petersburgo, la condesa Bezújova — dijo, señalando a Hélène, que entraba.

— ¡Qué hermosa! No le va a la zaga a Marya Antónovna; mire cómo la cortejan jóvenes y viejos. Es hermosa y, además, inteligente... Dicen que el príncipe... está loco por ella. Y esas dos de ahí, aunque no son guapas, están aún más rodeadas.

Señaló a una dama que cruzaba el salón con una hija muy fea.

— Esa es la heredera millonaria — dijo Peronskaya —. Y ahí están los pretendientes.

— Ese es el hermano de la Bezújova, Anatole Kuraguin — dijo, señalando a un apuesto guardia de caballería que pasó junto a ellas, mirando a no se sabe dónde, por encima de las damas, desde la altura de su erguida cabeza —. ¡Qué guapo! ¿verdad? Dicen que lo van a casar con esa rica. Y su cousin, Drubetskoy, también la corteja mucho. Dicen que tiene millones. — Pues claro, ese es el mismísimo embajador de Francia — respondió, hablando de Caulaincourt, a la pregunta de la condesa sobre quién era —. Mire, como un rey cualquiera. Pero, aun así, son encantadores, muy encantadores los franceses. No hay nadie más agradable para la sociedad. ¡Y ahí está ella! ¡No, la mejor de todas sigue siendo nuestra Marya Antónovna! Y qué sencillamente vestida. ¡Un encanto!

— Y ese de ahí, el gordo de las gafas, el francmasón universal — dijo Peronskaya, señalando a Bezújov —. Póngalo al lado de su mujer: ¡menudo payaso!

Pierre avanzaba, bamboleando su grueso cuerpo, abriéndose paso entre la multitud, saludando a derecha e izquierda con la misma negligencia y bonhomía que si caminara entre el gentío de un bazar. Se abría paso entre la muchedumbre, buscando evidentemente a alguien.

Natasha miraba con alegría el rostro conocido de Pierre, aquel payaso, como lo llamaba Peronskaya, y sabía que Pierre los buscaba a ellos, y a ella en particular, entre la multitud. Pierre le había prometido estar en el baile y presentarle caballeros.

Pero, antes de llegar hasta ellas, Bezújov se detuvo junto a un hombre moreno de baja estatura y muy guapo, con uniforme blanco, que, de pie junto a una ventana, conversaba con un hombre alto cubierto de estrellas y una banda. Natasha reconoció al instante al joven de baja estatura del uniforme blanco: era Bolkonsky, que le pareció muy rejuvenecido, más alegre y más apuesto.

— Ahí hay otro conocido, Bolkonsky, ¿lo ve, mamá? — dijo Natasha, señalando al príncipe Andrei —. ¿Se acuerda?, pernoctó en nuestra casa en Otrádnoe.

— Ah, ¿lo conoce usted? — dijo Peronskaya —. No lo soporto. Il fait à présent la pluie et le beau temps. [Ahora todos están locos por él.] ¡Y una soberbia que no tiene límites! Ha salido a su padre. Y se ha liado con Speranski, andan escribiendo no sé qué proyectos. ¡Mire cómo trata a las damas! Ella le habla y él se ha vuelto de espaldas — dijo, señalándolo —. Yo le pondría en su sitio si me tratara como a esas damas.

Том II, Часть третья, Глава XIII

Наташа с утра этого дня не имела ни минуты свободы, и ни разу не успела подумать о том, что предстоит ей.

В сыром, холодном воздухе, в тесноте и неполной темноте колыхающейся кареты, она в первый раз живо представила себе то, что ожидает ее там, на бале, в освещенных залах — музыка, цветы, танцы, государь, вся блестящая молодежь Петербурга. То, что ее ожидало, было так прекрасно, что она не верила даже тому, что это будет: так это было несообразно с впечатлением холода, тесноты и темноты кареты. Она поняла всё то, что ее ожидает, только тогда, когда, пройдя по красному сукну подъезда, она вошла в сени, сняла шубу и пошла рядом с Соней впереди матери между цветами по освещенной лестнице. Только тогда она вспомнила, как ей надо было себя держать на бале и постаралась принять ту величественную манеру, которую она считала необходимою для девушки на бале. Но к счастью ее она почувствовала, что глаза ее разбегались: она ничего не видала ясно, пульс ее забил сто раз в минуту, и кровь стала стучать у ее сердца. Она не могла принять той манеры, которая бы сделала ее смешною, и шла, замирая от волнения и стараясь всеми силами только скрыть его. И это-то была та самая манера, которая более всего шла к ней. Впереди и сзади их, так же тихо переговариваясь и так же в бальных платьях, входили гости. Зеркала по лестнице отражали дам в белых, голубых, розовых платьях, с бриллиантами и жемчугами на открытых руках и шеях.

Наташа смотрела в зеркала и в отражении не могла отличить себя от других. Всё смешивалось в одну блестящую процессию. При входе в первую залу, равномерный гул голосов, шагов, приветствий — оглушил Наташу; свет и блеск еще более ослепил ее. Хозяин и хозяйка, уже полчаса стоявшие у входной двери и говорившие одни и те же слова входившим: "charmé de vous voir", [Очень, очень рады вас видеть,] так же встретили и Ростовых с Перонской.

Две девочки в белых платьях, с одинаковыми розами в черных волосах, одинаково присели, но невольно хозяйка остановила дольше свой взгляд на тоненькой Наташе. Она посмотрела на нее, и ей одной особенно улыбнулась в придачу к своей хозяйской улыбке. Глядя на нее, хозяйка вспомнила, может быть, и свое золотое, невозвратное девичье время, и свой первый бал. Хозяин тоже проводил глазами Наташу и спросил у графа, которая его дочь?

— Charmante! [Прелесть!] — сказал он, поцеловав кончики своих пальцев.

В зале стояли гости, теснясь у входной двери, ожидая государя. Графиня поместилась в первых рядах этой толпы. Наташа слышала и чувствовала, что несколько голосов спросили про нее и смотрели на нее. Она поняла, что она понравилась тем, которые обратили на нее внимание, и это наблюдение несколько успокоило ее.

"Есть такие же, как и мы, есть и хуже нас" — подумала она.

Перонская называла графине самых значительных лиц, бывших на бале.

— Вот это голландский посланник, видите, седой, — говорила Перонская, указывая на старичка с серебряною сединой курчавых, обильных волос, окруженного дамами, которых он чему-то заставлял смеяться.

— А вот она, царица Петербурга, графиня Безухова, — говорила она, указывая на входившую Элен.

— Как хороша! Не уступит Марье Антоновне; смотрите, как за ней увиваются и молодые и старые. И хороша, и умна... Говорят принц... без ума от нее. А вот эти две, хоть и нехороши, да еще больше окружены.

Она указала на проходивших через залу даму с очень некрасивою дочерью.

— Это миллионерка-невеста, — сказала Перонская. — А вот и женихи.

— Это брат Безуховой — Анатоль Курагин, — сказала она, указывая на красавца кавалергарда, который прошел мимо их, с высоты поднятой головы через дам глядя куда-то. — Как хорош! неправда ли? Говорят, женят его на этой богатой. И ваш-то cousin, Друбецкой, тоже очень увивается. Говорят, миллионы. — Как же, это сам французский посланник, — отвечала она о Коленкуре на вопрос графини, кто это. — Посмотрите, как царь какой-нибудь. А всё-таки милы, очень милы французы. Нет милей для общества. А вот и она! Нет, всё лучше всех наша Марья-то Антоновна! И как просто одета. Прелесть!

— А этот-то, толстый, в очках, фармазон-всемирный, — сказала Перонская, указывая на Безухова. — С женою-то его рядом поставьте: то-то шут гороховый!

Пьер шел, переваливаясь своим толстым телом, раздвигая толпу, кивая направо и налево так же небрежно и добродушно, как бы он шел по толпе базара. Он продвигался через толпу, очевидно отыскивая кого-то.

Наташа с радостию смотрела на знакомое лицо Пьера, этого шута горохового, как называла его Перонская, и знала, что Пьер их, и в особенности ее, отыскивал в толпе. Пьер обещал ей быть на бале и представить ей кавалеров.

Но, не дойдя до них, Безухов остановился подле невысокого, очень красивого брюнета в белом мундире, который, стоя у окна, разговаривал с каким-то высоким мужчиной в звездах и ленте. Наташа тотчас же узнала невысокого молодого человека в белом мундире: это был Болконский, который показался ей очень помолодевшим, повеселевшим и похорошевшим.

— Вот еще знакомый, Болконский, видите, мама? — сказала Наташа, указывая на князя Андрея. — Помните, он у нас ночевал в Отрадном.

— А, вы его знаете? — сказала Перонская. — Терпеть не могу. Il fait à présent la pluie et le beau temps. [По нем теперь все с ума сходят.] И гордость такая, что границ нет! По папеньке пошел. И связался с Сперанским, какие-то проекты пишут. Смотрите, как с дамами обращается! Она с ним говорит, а он отвернулся, — сказала она, указывая на него. — Я бы его отделала, еслиб он со мной так поступил, как с этими дамами.