Наступили последние сутки моих записок, и я — на конце конца!
Было, я думаю, около половины одиннадцатого, когда я, возбужденный и, сколько помню, как-то странно рассеянный, но с окончательным решением в сердце, добрел до своей квартиры. Я не торопился, я знал уже, как поступлю. И вдруг, едва только я вступил в наш коридор, как точас же понял, что стряслась новая беда и произошло необыкновенное усложнение дела: старый князь, только что привезенный из Царского Села, находился в нашей квартире, а при нем была АннаАндреевна!
Они поместили его не в моей комнате, а в двух хозяйских, рядом с моей. Еще накануне, как оказалось, произведены были в этих комнатах некоторые изменения и украшения, впрочем самые легкие. Хозяин перешел с своей женой в каморку капризного рябого жильца, о котором я уже упоминал прежде, а рябой жилец был на это время конфискован — уж не знаю куда.
Меня встретил хозяин, тотчас же шмыгнувший в мою комнату. Он смотрел не так решительно, как вчера, но был в необыкновенно возбужденном состоянии, так сказать, на высоте события. Я ничего не сказал ему, но, отойдя в угол и взявшись за голову руками, так простоял с минуту. Он сначала подумал было, что я «представляюсь»
, но под конец не вытерпел и испугался.
— Разве что не так? — пробормотал он. — Я вот ждал вас спросить, — прибавил он, видя, что я не отвечаю, — не прикажете ли растворить вот эту самую дверь, для прямого сообщения с княжескими покоями... чем через коридор? — Он указывал боковую, всегда запертую дверь, сообщавшуюся с его хозяйскими комнатами, а теперь, стало быть, с помещением князя.
— Вот что, ПетрИпполитович, — обратился я к нему с строгим видом, — прошу вас покорнейше пойти и пригласить сейчас сюда ко мне АннуАндреевну для переговоров. Давно они здесь?
— Да уже почти что час будет.
— Так сходите.
Он сходил и принес ответ странный, что Анна Андреевна и князьНиколайИванович с нетерпением ожидают меня к себе; Анна Андреевна, значит, не захотела пожаловать. Я оправил и почистил мой смявшийся за ночь сюртук, умылся, причесался, всё это не торопясь, и, понимая, как надобно быть осторожным, отправился к старику.
Князь сидел на диване за круглым столом, а Анна Андреевна в другом углу, у другого накрытого скатертью стола, на котором кипел вычищенный как никогда хозяйский самовар, приготовляла ему чай. Я вошел с тем же строгим видом в лице, и старичок, мигом заметив это, так и вздрогнул, и улыбка быстро сменилась в лице его решительно испугом; но я тотчас же не выдержал, засмеялся и протянул ему руки; бедный так и бросился в мои объятия.
Без сомнения, я тотчас же понял, с кем имею дело. Во-первых, мне стало ясно, как дважды два, что из старика, даже почти еще бодрого и все-таки хоть сколько-нибудь разумного и хоть с каким-нибудь да характером, они, за это время, пока мы с ним не виделись, сделали какую-то мумию, какого-то совершенного ребенка, пугливого и недоверчивого. Прибавлю: он совершенно знал, зачем его сюда привезли, и всё случилось точно так, как я объяснил выше, забегая вперед. Его прямо вдруг поразили, разбили, раздавили известием о предательстве его дочери и о сумасшедшем доме. Он дал себя увезти, едва сознавая от страха, что делает. Ему сказали, что я — обладатель тайны и что у меня ключ к окончательному решению. Скажу вперед: вот этого-то окончательного решения и ключа он и пугался пуще всего на свете. Он ждал, что я так и войду к нему с каким-то приговором на лбу и с бумагой в руках, и страшно был рад, что я покамест готов смеяться и болтать совсем о другом. Когда мы обнялись, он заплакал. Признаюсь, капельку заплакал и я; но мне вдруг стало его очень жалко... Маленькая Альфонсинкина собачонка заливалась тоненьким, как колокольчик, лаем и рвалась на меня с дивана. С этой крошечной собачкой он уже не расставался с тех пор, как приобрел ее, даже спал вместе с нею.
— Oh, je disais qu’il a du coeur! — воскликнул он, указывая на меня Анне Андреевне.
— Но как же вы поздоровели, князь, какой у вас прекрасный, свежий, здоровый вид! — заметил я. Увы! всё было наоборот: это была мумия, а я так только сказал, чтоб его ободрить.
— N’est-ce pas, n’est-ce pas? — радостно повторял он. — О, я удивительно поправился здоровьем.
— Однако кушайте ваш чай, и если дадите и мне чашку, то и я выпью с вами.
— И чудесно! «Будем пить и наслаждаться...»
или как это там, есть такие стихи. АннаАндреевна, дайте ему чаю, il prend toujours par les sentiments... дайте нам чаю, милая.
Анна Андреевна подала чаю, но вдруг обратилась ко мне и начала с чрезвычайною торжественностью.
— Аркадий Макарович, мы оба, я и благодетель мой, князьНиколай Иванович, приютились у вас. Я считаю, что мы приехали к вам, к вам одному, и оба просим у вас убежища. Вспомните, что почти вся судьба этого святого, этого благороднейшего и обиженного человека в руках ваших... Мы ждем решения от вашего правдивого сердца!
Но она не могла докончить; князь пришел в ужас и почти задрожал от испуга:
— Après, après, n’est-ce pas? Chère amie! — повторял он, подымая к ней руки.
Не могу выразить, как неприятно подействовала и на меня ее выходка. Я ничего не ответил и удовольствовался лишь холодным и важным поклоном; затем сел за стол и даже нарочно заговорил о другом, о каких-то глупостях, начал смеяться и острить... Старик был видимо мне благодарен и восторженно развеселился. Но его веселие, хотя и восторженное, видимо было какое-то непрочное и моментально могло смениться совершенным упадком духа; это было ясно с первого взгляда.
— Cher enfant, я слышал, ты был болен... Ах, pardon! ты, я слышал, всё время занимался спиритизмом?
— И не думал, — улыбнулся я.
— Нет? А кто же мне говорил про спи-ри-тизм?
— Это вам здешний чиновник, ПетрИпполитович, давеча говорил, — объяснила АннаАндреевна. — Он очень веселый человек и знает множество анекдотов; хотите, я позову?
— Oui, oui, il est charmant... знает анекдоты, но лучше позовем потом. Мы позовем его, и он нам всё расскажет; mais après. Представь, давеча стол накрывают, а он и говорит: не беспокойтесь, не улетит, мы — не спириты. Неужто у спиритов столы летают?
— Право, не знаю; говорят, подымаются на всех ножках.
— Mais c’est terrible ce que tu dis, — поглядел он на меня испуганно.
— О, не беспокойтесь, это ведь — вздор.
— Я и сам говорю. НастасьяСтепановнаСаломеева... ты ведь знаешь ее.., ах да, ты не знаешь ее... представь себе, она тоже верит в спиритизм и, представьте себе, chère enfant, — повернулся он к АннеАндреевне, — я ей и говорю: в министерствах ведь тоже столы стоят, и на них по восьми пар чиновничьих рук лежат, всё бумаги пишут, — так отчего ж там-то столы не пляшут? Вообрази, вдруг запляшут! бунт столов в министерстве финансов или народного просвещения — этого недоставало!
— Какие вы по-прежнему милые вещи говорите, князь, — воскликнул я, стараясь искренно рассмеяться.
— N’est-ce pas? je пе parle pas trop, mais je dis bien.
— Я приведу ПетраИпполитовича, — встала АннаАндреевна. Удовольствие засияло в лице ее: судя по тому, что я так ласков к старику, она обрадовалась. Но лишь только она вышла, вдруг всё лицо старика изменилось мгновенно. Он торопливо взглянул на дверь, огляделся кругом и, нагнувшись ко мне с дивана, зашептал мне испуганным голосом:
— Cher ami! О, если б я мог видеть их обеих здесь вместе! О, cher enfant!
— Князь, успокойтесь...
— Да, да, но... мы их помирим, n’est-ce pas? Тут пустая мелкая ссора двух достойнейших женщин, n’est-ce pas? Я только на тебя одного и надеюсь... Мы это здесь всё приведем в порядок; и какая здесь странная квартира, — оглядывался он почти боязливо, — и знаешь, этот хозяин... у него такое лицо... Скажи, он не опасен?
— Хозяин? О нет, чем же он может быть опасен?
— C’est çа. Тем лучше. Il semble qu’il est bête, ce gentilhomme. Cher enfant, ради Христа, не говори АннеАндреевне, что я здесь всего боюсь; я всё здесь похвалил с первого шагу, и хозяина похвалил. Послушай, ты знаешь историю о фон Зоне — помнишь?
— Так что же?
— Rien, rien du tout... Mais je suis libre ici, n’est-ce pas? Как ты думаешь, здесь ничего не может со мной случиться ... в таком же роде?
— Но уверяю же вас, голубчик... помилуйте!
— Mon ami! Mon enfant! — воскликнул он вдруг, складывая перед собою руки и уже вполне не скрывая своего испуга, — если у тебя в самом деле что-то есть... документы... одним словом — если у тебя есть что мне сказать, то не говори; ради бога, ничего не говори; лучше не говори совсем... как можно дольше не говори...
Он хотел броситься обнимать меня; слезы текли по его лицу; не могу выразить, как сжалось у меня сердце: бедный старик был похож на жалкого, слабого, испуганного ребенка, которого выкрали из родного гнезда какие-то цыгане и увели к чужим людям. Но обняться нам не дали: отворилась дверь, и вошла АннаАндреевна, но не с хозяином, а с братом своим, камер-юнкером. Эта новость ошеломила меня; я встал и направился к двери.
— АркадийМакарович, позвольте вас познакомить, — громко проговорила АннаАндреевна, так что я невольно должен был остановиться.
— Я слишком знаком уже с вашим братцем, — отчеканил я, особенно ударяя на слово слишком.
— Ах, тут ужасная ошибка! и я так ви-но-ват, милый Анд... АндрейМакарович, — начал мямлить молодой человек, подходя ко мне с необыкновенно развязным видом и захватив мою руку, которую я не в состоянии был отнять, — во всем виноват мой Степан; он так глупо тогда доложил, что я принял вас за другого — это в Москве, — пояснил он сестре, — потом я стремился к вам изо всей силы, чтоб разыскать и разъяснить, но заболел, вот спросите ее... Cher prince, nous devons être amis même par droit de naissance...
И дерзкий молодой человек осмелился даже обхватить меня одной рукой за плечо, что было уже верхом фамильярности. Я отстранился, но, сконфузившись, предпочел скорее уйти, не сказав ни слова. Войдя к себе, я сел на кровать в раздумье и в волнении. Интрига душила меня, но не мог же я так прямо огорошить и подкосить АннуАндреевну. Я вдруг почувствовал, что и она мне тоже дорога и что положение ее ужасно.