От барабанщика, которому по приказанию Денисова дали водки и баранины, и которого Денисов велел одеть в русский кафтан с тем, чтобы, не отсылая с пленными, оставить его при партии, внимание Пети было отвлечено приездом Долохова. Петя в армии слышал много рассказов про необычайную храбрость и жестокость Долохова с французами и потому с тех пор, как Долохов вошел в избу, Петя, не спуская глаз, смотрел на него и всё больше подбадривался,подергивая поднятою головой с тем, чтобы не быть недостойным даже и такого общества, как Долохов.
Наружность Долохова странно поразила Петю своею простотой.
Денисов одевался в чекмень , носил бороду и на груди образ Николая Чудотворца и в манере говорить, во всех приемах выказывал особенность своего положения. Долохов же, прежде,в Москве, носи вший персидский костюм, теперь, напроти в, имел вид самого чопорного гвардейского офицера. Лицо его было чисто выбрито, одет он был в гвардейский ваточный сюртук с Георгием в петлице, и в прямо надетой, простой фуражке. Он снял в углу мокрую бурку и, подойдя к Денисову, не здороваясь ни с кем, тотчас же стал расспраши вать о деле. Денисов рассказывал ему про замыслы, которые имели на их транспорт большие отряды, и про присылку Пети, и про то, как он отвечал обоим генералам. Потом Денисов рассказал про всё, чтó он знал о положении французского отряда.
— Это так, но надо знать какие и сколько войск, — сказал Долохов — надо будет съездить. Не зная верно, сколько их, пускаться в дело нельзя. Я люблю аккуратно дело делать.Вот, не хочет ли кто из господ съездить со мной в их лагерь. У меня и мундир с собою.
— Я, я... я поеду с вами! — вскрикнул Петя.
— Совсем тебе не нужно ездить, — сказал Денисов, обращаясь к Долохову, — а уж его я ни за что не пущу.
— Вот прекрасно! — вскрикнул Петя, — отчего же мне не ехать?..
— Да оттого, что не зачем.
— Ну уж вы меня извините, потому что... потому что... я поеду, вот и всё. Вы возьмете меня? — обратился он к Долохову.
— Отчего ж?.. — рассеянно отвечал Долохов, вглядываясь в лицо французского барабанщика.
— Давно у тебя молодчик этот? — спросил он у Денисова.
— Нынче взяли, да ничего не знает. Я оставил его при себе.
— Ну, а остальных ты куда деваешь? — сказал Долохов.
— Как куда? Отсылаю под росписки! — вдруг покраснев, вскрикнул Денисов. — И смело скажу, что на моей совести нет ни одного человека. Разве тебе трудно отослать 30 ли, 300 ли человек под конвоем в город, чем марать, я прямо скажу, честь солдата.
— Вот молоденькому графчику в шестнадцать лет говорить эти любезности прилично,— с холодною усмешкой сказал Долохов, — а тебе-то уж это оставить пора.
— Чтó ж, я ничего не говорю, я только говорю, что я непременно поеду с вами, —робко сказал Петя.
— А нам с тобой пора, брат, бросить эти любезности, — продолжал Долохов, как будто он находил особенное удовольствие говорить об этом предмете, раздражавшем Денисова. — Ну этого ты зачем взял к себе? — сказал он покачивая головой. — Затем, что тебе его жалко? Ведь мы знаем эти твои росписки. Ты пошлешь их сто человек, а придут 30. Помрут с голоду или побьют. Так не всё ли равно их и не брать?
Эсаул, щуря светлые глаза, одобрительно кивал головой.
— Это всё равно, тут рассуждать нечего. Я на свою душу взять не хочу. Ты говоришь помрут. Ну, хорошо. Только бы не от меня.
Долохов засмеялся.
— Кто же им не велел меня двадцать раз поймать? А ведь поймают, — меня и тебя с твоим рыцарством, всё равно, на осинку. — Он помолчал. — Однако надо дело делать. Послать моего казака с вьюком! У меня два французских мундира. Чтó ж, едем со мной? — спросил он у Пети.
— Я? Да, да, непременно, — покраснев почти до слез, вскрикнул Петя, взглядывая на Денисова.
Опять в то время, как Долохов заспорил с Денисовым о том, чтó надо делать с пленными, Петя почувствовал неловкость и торопливость; но опять не успел понять хорошенько того, о чем они говорили. «Ежели так думают большие, известные, стало быть так надо, стало быть это хорошо», — думал он. — «А главное надо, чтобы Денисов не смел думать, что я послушаюсь его, что он может мной командовать. Непременно поеду с Долоховым во французский лагерь. Он может, и я могу!»
На все убеждения Денисова не ездить, Петя отвечал, что он тоже привык всё делать аккуратно, а не на обум Лазаря, и что он об опасности себе никогда не думает.
— Потому что — согласитесь сами — если не знать верно сколько там, от этого зависит жизнь может быть сотен, а тут мы одни. И потом мне очень этого хочется и непременно,непременно поеду, вы уж меня не удержите, — говорил он, — только хуже будет...