1-го сентября в ночь отдан приказ Кутузова об отступлении русских войск через Москву на Рязанскую дорогу.
Первые войска двинулись в ночь. Войска, шедшие ночью, не торопились и двигались медленно и степенно; но на рассвете двигавшиеся войска, подходя к Дорогомиловскому мосту,увидали впереди себя на другой стороне теснящиеся, спешащие по мосту и на той стороне поднимающиеся и запружающие улицы и переулки, и позади себя напирающие, бесконечные массы войск. И беспричинная поспешность и тревога овладели войсками. Всё бросилось вперед к мосту,на мост, в броды и в лодки. Кутузов велел обвезти себя задними улицами на ту сторону Москвы.
К 10-ти часам утра 2-го сентября в Дорогомиловском предместье оставались на просторе одни войска ариергарда. Армия была уже на той стороне Москвы и за Москвою.
В это же время, в 10 часов утра 2-го сентября, Наполеон стоял между своими войсками на Поклонной горе и смотрел на открывшееся перед ним зрелище. Начиная с 26-го августа и по 2-е сентября, от Бородинского сражения и до вступления неприятеля в Москву,во все дни этой тревожной, этой памятной недели стояла та необычайная, всегда удивляющая людей, осенняя погода, когда низкое солнце греет жарче, чем весной, когда всё блестит в редком, чистом воздухе так, что глаза режет, когда грудь крепнет и свежеет, вдыхая осенний,пахучий воздух, когда ночи даже бывают теплые, и когда в темных, теплых ночах этих, с неба,беспрестанно пугая и радуя, сыплются золотые звезды.
2-го сентября в 10 часов утра была такая погода. Блеск утра был волшебный.Москва с Поклонной горы расстилалась просторно с своею рекой, своими садами и церквами, и,казалось, жила своею жизнью, трепеща как звездами своими куполами в лучах солнца.
При виде странного города с невиданными формами необыкновенной архитектуры, Наполеон испытывал то несколько завистливое и беспокойное любопытство, которое испытывают люди при виде форм не знающей о них, чуждой жизни. Очевидно, город этот жил всеми силами своей жизни. По тем неопределимым признакам, по которым на дальнем расстоянии безошибочно узнается живое тело от мертвого, Наполеон с Поклонной горы видел трепетание жизни в городе и чувствовал как бы дыхание этого большого и красивого тела.
— Cette ville asiatique aux innombrables églises, Moscou la sainte. La voilà donc enfin, cette fameuse ville! Il était temps, — Этот азиатский город с бесчисленными церквами, Москва, святая их Москва!Вот наконец, этот знаменитый город! Пора, — сказал Наполеон и, слезши с лошади, велел разложить перед собою план этой Moscou, иподозвал переводчика Lelorme d’Ideville. «Une ville occupée par I’ennemi ressemble à une fillequi a perdu son honneur», Город, занятый неприятелем, подобен девушке, потерявшей невинность, думал он (как он и говорил это Тучкову в Смоленске). И с этой точки зрения он смотрелна лежавшую пред ним, невиданную еще им, восточную красавицу. Ему странно было самому, чтонаконец свершилось его давнишнее, казавшееся ему невозможным, желание. В ясном, утреннем светеон смотрел то на город, то на план, проверяя подробности этого города, и уверенность обладанияволновала и ужасала его.
«Но разве могло быть иначе?» подумал он. «Вот она эта столица; она лежит у моих ног, ожидая судьбы своей. Где теперь Александр, и чтò думает он? Странный, красивый,величественный город! И странная и величественная эта минута! В каком свете представляюсь я им!» думал он о своих войсках. «Вот она награда для всех этих маловерных», думал он,оглядываясь на приближенных и на подходившие и строившиеся войска. «Одно мое слово, одно движение моей руки, и погибла эта древняя столица des Czars. царей. Mais ma clémence est toujours prompte à descendre sur les vaincus. Но мое милосердие всегда готово низойти к побежденным. Я должен быть великодушен и истинно велик... Но нет, это неправда, что я в Москве»,вдруг приходило ему в голову. «Однако, вот она лежит у моих ног, играя и дрожа золотымикуполами и крестами в лучах солнца. Но я пощажу ее. На древних памятниках варварства идеспотизма я напишу великие слова справедливости и милосердия... Александр больнее всегопоймет именно это, я знаю его. (Наполеону казалось, что главное значение того, чтòсовершалось, заключалось в личной борьбе его с Александром.) С высот Кремля, — да, это Кремль,да — я дам им законы справедливости, я покажу им значение истинной цивилизации, я заставлюпоколения бояр с любовью поминать имя своего завоевателя. Я скажу депутации, что я не хотел ине хочу войны; что я вел войну только с ложною политикой их Двора, что я люблю и уважаюАлександра, и что приму условия мира в Москве, достойные меня и моих народов. Я не хочувоспользоваться счастьем войны для унижения уважаемого государя. Бояре — скажу я им: я не хочувойны, а хочу мира и благоденствия всех моих подданных. Впрочем, я знаю, что присутствие ихвоодушевит меня, и я скажу им, как я всегда говорю: ясно, торжественно и велико. Но неужелиэто правда, что я в Москве? Да, вот она!»
— Qu’on m’amène les boyards, Приведите бояр, — обратился он к свите. Генерал с блестящею свитой тотчас же поскакал за боярами.
Прошло два часа. Наполеон позавтракал и опять стоял на том же месте на Поклонной горе, ожидая депутацию. Речь его к боярам уже ясно сложилась в его воображении. Речь эта была исполнена достоинства и того величия, которое понимал Наполеон .
Тот тон великодушия, в котором намерен был действовать в Москве Наполеон , увлек его самого. Он в воображении своем назначал дни réunion dans le palais des Czars, собраний во дворце царей, где должны были сходиться русские вельможи с вельможами французскогоимператора. Он назначал мысленно губернатора, такого, который бы сумел привлечь к себенаселение. Узнав о том, что в Москве много богоугодных заведений, он в воображении своемрешал, что все эти заведения будут осыпаны его милостями. Он думал, что как в Африке надо былосидеть в бурнусе в мечети, так в Москве надо было быть милостивым, как цари. И, чтобокончательно тронуть сердца русских, он как и каждый француз, не могущий себе вообразитьничего чувствительного без воспоминания о та chère, та tendre, та pauvremère, [моей милой, нежной, бедной матери,] он решил, что на всех этих заведениях он велит написать большимибуквами: Etablissement dédié à ma chère Mère. Нет, просто: Maison de ma Mère, Учреждение, посвященное моей милой матери. Дом моей матери, решил он сам с собою. «Но неужели я в Москве? Да, вот она передо мной, но что же такдолго не является депутация города?» думал он.
Между тем в задах свиты императора происходило шопотом взволнованное совещание между его генералами и маршалами. Посланные за депутацией вернулись с известием, что Москва пуста, что все уехали и ушли из нее. Лица совещавшихся были бледны и взволнованы. Не то, что Москва была оставлена жителями (как ни важно казалось это событие) пугало их, но их пугало то,каким образом объявить о том императору, каким образом, не ставя его величество в то страшное,называемое французами ridicule, [смешным] положение, объявить ему, что он напрасно ждал бояр так долго, что есть толпы пьяных,но никого больше. Одни говорили, что надо было, во чтò бы то ни стало, собрать хотькакую-нибудь депутацию, другие оспаривали это мнение и утверждали, что надо, осторожно и умноприготовив императора, объявить ему правду.
— Il faudra le lui dire tout de même... — Однакоже надо сказать ему... — говорили господа свиты. — Mais messieurs... — Но, господа... — Положение было тем тяжеле, что император, обдумывая свои планы великодушия,терпеливо ходил взад и вперед перед планом, посматривая изредка из-под руки по дороге в Москвуи весело и гордо улыбаясь.
— Mais c’est impossible... — Но неловко... Невозможно! — пожимая плечами говорили господа свиты, не решаясь выговорить подразумеваемоестрашное слово: le ridicule...
Между тем император, уставши от тщетного ожидания и своим актерским чутьем чувствуя, что величественная минута, продолжаясь слишком долго, начинает терять свою величественность, подал рукою знак. Раздался одинокий выстрел сигнальной пушки, и войска, с разных сторон обложившие Москву, двинулись в Москву в Тверскую, Калужскую и Дорогомиловскую заставы. Быстрее и быстрее, перегоняя одни других, беглым шагом и рысью, двигались войска,скрываясь в поднимаемых ими облаках пыли и оглашая воздух сливающимися гулами криков.
Увлеченный движением войск, Наполеон доехал с войсками до Дорогомиловской заставы, но там опять остановился и, слезши с лошади, долго ходил у Камер-коллежского вала,ожидая депутации.