13-го июня в 2 часа ночи, государь, призвав к себе Балашева и прочтя ему свое письмо к Наполеону, приказал ему отвезти это письмо и лично передать французскому императору.Отправляя Балашева, государь вновь повторил ему слова о том, что он не помирится до тех пор,пока останется хотя один вооруженный неприятель на русской земле, и приказал непременно передать эти слова Наполеону. Государь не написал этих слов в письме к Наполеону, потому что он чувствовал с своим тактом, что слова эти неудобны для передачи в ту минуту,как делается последняя попытка к примирению; но он непременно приказал Балашеву передать их лично Наполеону.
Выехав в ночь с 13-го на 14-е, Балашев, сопутствуемый трубачом и двумя казаками, к рассвету приехал в деревню Рыконты на французские аванпосты по сю сторону Немана.Он был остановлен французскими кавалерийскими часовыми.
Французский гусарский унтер-офицер, в малиновом мундире и мохнатой шапке,крикнул на подъезжавшего Балашева, приказывая ему остановиться. Балашев не тотчас остановился,а продолжал шагом подвигаться по дороге.
Унтер-офицер, нахмурившись и проворчав какое-то ругательство, надвинулся грудью лошади на Балашева, взялся за саблю и грубо крикнул на русского генерала, спрашивая его: глух ли он, что не слышит того, чтò ему говорят. Балашев назвал себя. Унтер-офицер послал солдата к офицеру.
Не обращая на Балашева внимания, унтер-офицер стал говорить с товарищами о своем полковом деле и не глядел на русского генерала.
Необычайно странно было Балашеву после близости к высшей власти и могуществу,после разговора три часа тому назад с государем и вообще привыкшему по своей службе к почестям, видеть тут, на русской земле, это враждебное, а главное непочтительное отношение к себе грубой силы.
Солнце только начинало подниматься из-за туч; в воздухе было свежо и росисто.По дороге из деревни выгоняли стадо. В полях один за одним, как пузырьки в воде, вспырскивали с чувыканьем жаворонки.
Балашев оглядывался вокруг себя, ожидая приезда офицера из деревни. Русские казаки и трубач и французские гусары молча изредка глядели друг на друга.
Французский гусарский полковник, видимо только что с постели, выехал из деревни на красивой, сытой, серой лошади, сопутствуемый двумя гусарами. На офицере, на солдатах и на их лошадях был вид довольства и щегольства.
Это было то первое время кампании, когда войска еще находились в исправности,почти равной смотровой, мирной деятельности, только с оттенком нарядной воинственности в одежде и с нравственным оттенком того веселья и предприимчивости, которые всегда сопутствуют началам кампаний.
Французский полковник с трудом удерживал зевоту, но был учтив и видимо понимал всё значение Балашева. Он провел его мимо своих солдат за цепь и сообщил, что желание его быть представленным императору будет вероятно тотчас же исполнено, так как императорская квартира,сколько он знает, находится недалеко.
Они проехали деревню Рыконты мимо французских гусарских коновязей, часовых и солдат, отдававших честь своему полковнику и с любопытством осматривавших русский мундир, и выехали на другую сторону села. По словам полковника, в двух километрах был начальник дивизии,который примет Балашева и проводит его по назначению.
Солнце уже поднялось и весело блестело на яркой зелени.
Только что они выехали за корчму на гору, как навстречу им из под горы показалась кучка всадников, впереди которой на вороной лошади с блестящею на солнце сбруей ехал высокий ростом человек в шляпе с перьями, с черными, завитыми по плечи, волосами, в красной мантии и с длинными ногами, выпяченными вперед, как ездят французы. Человек этот поехал галопом навстречу Балашеву, блестя и развеваясь на ярком июньском солнце своими перьями, каменьями и золотыми галунами .
Балашев уже был на расстоянии двух лошадей от скачущего ему навстречу с торжественно-театральным лицом всадника в браслетах, перьях, ожерельях и золоте, когда Юльнер,французский полковник, почтительно прошептал: «Le roi de Naples». Король неаполитанский. Действительно это был Мюрат , называемый теперь Неаполитанским королем. Хотя и былосовершенно непонятно, почему он был Неаполитанский король, но его называли так, и он сам былубежден в этом, и потому имел более торжественный и важный вид, чем прежде. Он так был уверенв том, что он действительно Неаполитанский король, что когда, накануне отъезда из Неаполя, вовремя его прогулки с женою по улицам, несколько итальянцев прокричали ему: «Viva il re!» Да здравствует король! он с грустною улыбкой повернулся к супруге и сказал: «Les malheureux,ils ne savent pas que je les quitte demain!» Несчастные, они не знают, что я их завтра покидаю!
Но несмотря на то, что он твердо верил в то, что он был Неаполитанский король,и что он сожалел о горести своих покидаемых им подданных, в последнее время,после того как ему велено было опять поступить на службу и особенно после свидания с Наполеоном в Данциге, когда августейший шурин сказал ему: «je vous ai fait Roi pour régner à ma manière, mais pas à la vôtre» я вас сделал королем для того, чтобы царствовать не по-своему, а по-моему — он весело принялся за знакомое ему дело и, как разъевшийся, но не зажиревший конь,почуяв себя в упряжке, заиграл в оглоблях и разрядившись как можно пестрее и дороже, веселый идовольный, скакал, сам не зная куда и зачем, по дорогам Польши.
Увидав русского генерала, он по-королевски, торжественно, откинул назад голову с завитыми по плечи волосами и вопросительно поглядел на французского полковника. Полковник почтительно передал его величеству значение Балашева, фамилию которого он не мог выговорить.
— De Bal-machevе! — сказал король (своею решительностью превозмогая трудность,представлявшуюся полковнику) charmé de faire votre connaissance, général, [Бальмашев] очень приятно познакомиться с вами, генерал, — прибавил он с королевски-милостивым жестом. Как только король начал говорить громкои быстро, всё королевское достоинство мгновенно оставило его, и он, сам не замечая, перешел всвойственный ему тон добродушной фамильярности. Он положил свою руку на холку лошади Балашева.
— Eh bien, général, tout est à la guerre, à ce qu’il paraît, Ну, что ж, генерал, дело, кажется идет к войне, — сказал он, как будто сожалея об обстоятельстве, о котором он не мог судить.
— Sire, — отвечал Балашев, — l’Empereur mon maître ne désire point la guerre,et comme Votre Majesté le voit, Государь император русский не желает ее, как ваше величество изво лите видеть, — говорил Балашев, во всех падежах употребляя Votre Majesté , ваше величество, с неизбежною аффектацией учащения титула, обращаясь к лицу, для которого титул этотеще новости.
Лицо Мюрата сияло глупым довольством в то время, как он слушал Monsieur de Balachoff. Но royauté oblige: королевское звание имеет свои обязанности: он чувствовал необходимость переговорить с посланником Александра огосударственных делах, как король и союзник. Он слез с лошади, и взяв под руку Балашева иотойдя на несколько шагов от почтительно-дожидавшейся свиты, стал ходить с ним взад и вперед,стараясь говорить значительно. Он упомянул о том, что император Наполеон оскорблентребованиями вывода войск из Пруссии, в особенности тогда, когда это требование сделалось всемизвестно и когда этим оскорблено достоинство Франции. Балашев сказал, что в требовании этомнет ничего оскорбительного, потому что... Мюрат перебил его:
— Так вы считаете зачинщиком не императора Александра? — сказал он неожиданно с добродушно-глупою улыбкой.
Балашев сказал, почему он действительно полагал, что начинатель войны был Наполеон.
— Eh, mon cher général, — опять перебил его Мюрат, — je désire de tout mon coeur que les Empereurs s’arrangent entre eux, et que la guerre commencée malgré moi se termine le plus tôt possible, Ах, любезный генерал, я желаю от всей души, чтоб императоры покончили дело между собой и чтобы война, начатая против моей воли, окончилась как можно скорее, — сказал он тоном разговора слуг, которые желают остаться добрыми друзьями, несмотряна ссору между господами. И он перешел к расспросам о великом князе, о его здоровье, и овоспоминаниях веселой забавно проведенного с ним времени в Неаполе. Потом вдруг, как будтовспомнив о своем королевском достоинстве, Мюрат торжественно выпрямился, стал в ту же позу, в которой он стоял на коронации и, помахивая правою рукой, сказал: — Je ne vous retiens plus,général; je souhaite le succès de votre mission, Я вас не задерживаю более, генерал; желаю успеха вашему посольству, — и развеваясь красною, шитою мантией и перьями, и блестя драгоценностями, он пошел ксвите, почтительно ожидавшей его.
Балашев поехал дальше, по словам Мюрата предполагая весьма скоро быть представленным самому Наполеону. Но вместо скорой встречи с Наполеоном, часовые пехотного корпуса Даву опять так же задержали его у следующего селения как и в передовой цепи, и вызванный адъютант командира корпуса проводил его в деревню к маршалу Даву .