Графиня так устала от визитов, что не велела принимать больше никого, и швейцару приказано было только звать непременно кушать всех, кто будет еще приезжать с поздравлениями. Графине хотелось с-глазу-на-глаз поговорить с другом своего детства, княгиней Анной Михайловной, которую она не видала хорошенько с ее приезда из Петербурга. Анна Михайловна, с своим исплаканным и приятным лицом, подвинулась ближе к креслу графини.
— С тобой я буду совершенно откровенна, — сказала Анна Михайловна. — Уж мало нас осталось, старых друзей! От этого я так и дорожу твоею дружбой.
Анна Михайловна посмотрела на Веру и остановилась. Графиня пожала руку своему другу.
— Вера, — сказала графиня, обращаясь к старшей дочери, очевидно, нелюбимой. —Как у вас ни на чтò понятия нет? Разве ты не чувствуешь, что ты здесь лишняя? Поди к сестрам,или...
Красивая Вера презрительно улыбнулась, видимо не чувствуя ни малейшего оскорбления.
— Ежели бы вы мне сказали давно, маменька, я бы тотчас ушла, — сказала она, и пошла в свою комнату.
Но, проходя мимо диванной, она заметила, что в ней у двух окошек симметрично сидели две пары. Она остановилась и презрительно улыбнулась. Соня сидела близко подле Николая,который переписывал ей стихи, в первый раз сочиненные им. Борис с Наташей сидели у другого окна и замолчали, когда вошла Вера. Соня и Наташа с виноватыми и счастливыми лицами взглянули на Веру.
Весело и трогательно было смотреть на этих влюбленных девочек, но вид их,очевидно, не возбуждал в Вере приятного чувства.
— Сколько раз я вас просила, — сказала она, — не брать моих вещей, у вас есть своя комната. Она взяла от Николая чернильницу.
— Сейчас, сейчас, — сказал он, мокая перо.
— Вы всё умеете делать не вò-время, — сказала Вера. — То прибежали в гостиную,так что всем совестно сделалось за вас.
Несмотря на то, или именно потому, что сказанное ею было совершенно справедливо, никто ей не отвечал, и все четверо только переглядывались между собой. Она медлила в комнате с чернильницей в руке.
— И какие могут быть в ваши года секреты между Наташей и Борисом и между вами,— всё одни глупости!
— Ну, чтò тебе за дело, Вера? — тихеньким голоском, заступнически проговорила Наташа.
Она, видимо, была ко всем еще более, чем всегда, в этот день добра и ласкова.
— Очень глупо, — сказала Вера, — мне совестно за вас. Чтò за секреты?..
— У каждого свои секреты. Мы тебя с Бергом не трогаем, — сказала Наташа разгорячась.
— Я думаю, не трогаете, — сказала Вера, — потому что в моих поступках никогда ничего не может быть дурного. А вот я маменьке скажу, как ты с Борисом обходишься.
— Наталья Ильинишна очень хорошо со мной обходится, — сказал Борис. — Я не могу жаловаться, — сказал он.
— Оставьте, Борис, вы такой дипломат (слово дипломат было в большом ходу у детей в том особом значении, какое они придавали этому слову); даже скучно, — сказала Наташа оскорбленным, дрожащим голосом. — За чтò она ко мне пристает? Ты этого никогда не поймешь, — сказала она, обращаясь к Вере, — потому что ты никогда никого не любила; у тебя сердца нет, ты только madame de Genlis мадам де Жанлис! (это прозвище, считавшееся очень обидным, было дано Вере Николаем), и твое первоеудовольствие — делать неприятности другим. Ты кокетничай с Бергом, сколько хочешь, —проговорила она скоро.
— Да уж я верно не стану перед гостями бегать за молодым человеком...
— Ну, добилась своего, — вмешался Николай, — наговорила всем неприятностей,расстроила всех. Пойдемте в детскую.
Все четверо, как спугнутая стая птиц, поднялись и пошли из комнаты.
— Мне наговорили неприятностей, а я никому ничего, — сказала Вера.
— Madame de Genlis! Madame de Genlis! — проговорили смеющиеся голоса из-за двери.
Красивая Вера, производившая на всех такое раздражающее, неприятное действие,улыбнулась и видимо не затронутая тем, чтò ей было сказано, подошла к зеркалу и оправила шарф и прическу: глядя на свое красивое лицо, она стала, повидимому, еще холоднее и спокойнее.
В гостиной продолжался разговор.
— Аh! chère, — говорила графиня, — и в моей жизни tout n’est pas rose. Разве я не вижу, что du train, que nous allons, не всё розы. — при нашем образе жизни, нашего состояния нам не надолго! И всё это клуб, и его доброта. В деревне мы живем,разве мы отдыхаем? Театры, охоты и Бог знает чтò. Да чтò обо мне говорить! Ну,как же ты это всё устроила? Я часто на тебя удивляюсь, Annette, как это ты, в твои годы,скачешь в повозке одна, в Москву, в Петербург, ко всем министрам, ко всей знати, со всемиумеешь обойтись, удивляюсь! Ну, как же это устроилось? Вот я ничего этого не умею.
— Ах, душа моя! — отвечала княгиня Анна Михайловна. — Не дай Бог тебе узнать,как тяжело остаться вдовой без подпоры и с сыном, которого любишь до обожания. Всему научишься, — продолжала она с некоторою гордостью. — Процесс мой меня научил. Ежели мне нужно видеть кого-нибудь из этих тузов, я пишу записку: «princesse une telle княгиня такая-то желает видеть такого-то» и еду сама на извозчике хоть два, хоть три раза, хоть четыре,до тех пор, пока не добьюсь того, чтò мне надо. Мне всё равно, чтò бы обо мне ни думали.
— Ну, как же, кого ты просила о Бореньке? — спросила графиня. — Ведь вот твой уж офицер гвардии, а Николушка идет юнкером. Некому похлопотать. Ты кого просила?
— Князя Василия. Он был очень мил. Сейчас на всё согласился, доложил государю,— говорила княгиня Анна Михайловна с восторгом, совершенно забыв всё унижение, через которое она прошла для достижения своей цели.
— Чтò он постарел, князь Василий? — спросила графиня. — Я его не видала с наших театров у Румянцевых . И думаю, забыл про меня. Il me faisait la cour, Он за мной волочился, — вспомнила графиня с улыбкой.
— Всё такой же, — отвечала Анна Михайловна, — любезен, рассыпается. Les grandeurs ne lui ont pas tourné la tête du tout. Почести не изменили его. «Я жалею, что слишком мало могу вам сделать, милая княгиня, — он мне говорит, —приказывайте». Нет, он славный человек и родной прекрасный. Но ты знаешь, Nathalie, мою любовьк сыну. Я не знаю, чего я не сделала бы для его счастия. А обстоятельства мои до того дурны, —продолжала Анна Михайловна с грустью и понижая голос, — до того дурны, что я теперь в самомужасном положении. Мой несчастный процесс съедает всё, чтò я имею, и не подвигается. У меня нет, можешь себе представить, à la lettre иногда нет гривенника денег, и я не знаю, на чтò обмундировать Бориса. — Она вынула платок изаплакала. — Мне нужно пятьсот рублей, а у меня одна двадцатипятирублевая бумажка. Я в такомположении... Одна моя надежда теперь на графа Кирилла Владимировича Безухова. Ежели он незахочет поддержать своего крестника, — ведь он крестил Борю, — и назначить ему что-нибудь насодержание, то все мои хлопоты пропадут: мне не на что будет обмундировать его. Графиняпрослезилась и молча соображала что-то.
— Часто думаю, может, это и грех, — сказала княгиня, — а часто думаю: вот граф Кирилл Владимирович Безухов живет один... это огромное состояние... и для чего живет? Ему жизнь в тягость, а Боре только начинать жить.
— Он, верно, оставит что-нибудь Борису, — сказала графиня.
— Бог знает, chère amie! мой друг! Эти богачи и вельможи такие эгоисты. Но я всё-таки поеду сейчас к нему с Борисом ипрямо скажу, в чем дело. Пускай обо мне думают, чтó хотят, мне, право, всё равно, когда судьбасына зависит от этого. — Княгиня поднялась. — Теперь два часа, а в четыре часа вы обедаете. Яуспею съездить.
И с приемами петербургской деловой барыни, умеющей пользоваться временем, Анна Михайловна послала за сыном и вместе с ним вышла в переднюю.
— Прощай, душа моя, — сказала она графине, которая провожала ее до двери, —пожелай мне успеха, — прибавила она шопотом от сына.
— Вы к графу Кириллу Владимировичу, ma chère? — сказал граф из столовой, выходя тоже в переднюю. — Коли ему лучше, зовите Пьера ко мне обедать. Ведь он у меня бывал, с детьми танцовал. Зовите непременно, ma chère. Ну, посмотрим, как-то отличится нынче Тарас. Говорит,что у графа Орлова такого обеда не бывало, какой у нас будет.