Анна смотрела на худое, измученное, с засыпавшеюся в морщинки пылью,лицо Долли и хотела сказать то, что она думала, именно, что Долли похудела; но, вспомнив, что она сама похорошела и что взгляд Долли сказал ей это, она вздохнула и заговорила о себе.
— Ты смотришь на меня, — сказала она, — и думаешь, могу ли я быть счастлива в моем положении? Ну, и что ж! Стыдно признаться; но я... я непростительно счастлива. Со мной случилось что-то волшебное, как сон, когда сделается страшно, жутко, и вдруг проснешься и чувствуешь, что всех этих страхов нет. Я проснулась. Я пережила мучительное, страшное и теперь уже давно, особенно с тех пор, как мы здесь, так счастлива!.. —сказала она, с робкою улыбкой вопроса глядя на Долли.
— Как я рада! — улыбаясь сказала Долли, невольно холоднее, чем она хотела. — Я очень рада за тебя. Отчего ты не писала мне?
— Отчего?.. Оттого что я не смела... ты забываешь мое положение...
— Мне? Не смела? Если бы ты знала, как я... Я считаю...
Дарья Александровна хотела сказать свои мысли нынешнего утра, но почему-то ей теперь это показалось не у места.
— Впрочем, об этом после. Это что же эти все строения? — спросила она,желая переменить разговор и указывая на красные и зеленые крыши, видневшиеся из-за зелени живых изгородей акации и сирени. — Точно городок.
Но Анна не отвечала ей.
— Нет, нет! Что же ты считаешь о моем положении, что ты думаешь, что? —спросила она.
— Я полагаю... — начала было Дарья Александровна, но в это время Васенька Весловский, наладив коба на галоп с правой ноги, грузно шлепаясь в своей коротенькой жакетке о замшу дамского седла, прогалопировал мимо них.
— Идет, Анна Аркадьевна! — прокричал он.
Анна даже и не взглянула на него; но опять Дарье Александровне показалось, что в коляске неудобно начинать этот длинный разговор, и потому она сократила свою мысль.
— Я ничего не считаю, — сказала она, — а всегда любила тебя, а если любишь, то любишь всего человека, какой он есть, а не каким я хочу, чтоб он был.
Анна, отведя глаза от лица друга и сощурившись (это была новая привычка,которой не знала за ней Долли), задумалась, желая вполне понять значение этих слов. И,очевидно, поняв их так, как хотела, она взглянула на Долли.
— Если у тебя есть грехи, — сказала она, — они все простились бы тебе за твой приезд и эти слова.
И Долли видела, что слезы выступили ей на глаза. Она молча пожала руку Анны.
— Так что ж эти строения? Как их много! — после минуты молчания повторила она свой вопрос.
— Это дома служащих, завод, конюшни, — отвечала Анна. — А это парк начинается.Всё это было запущено, но Алексей всё возобновил. Он очень любит это именье, и, чего я никак не ожидала, он страстно увлекся хозяйством. Впрочем, это такая богатая натура!За что ни возьмется, он всё делает отлично. Он не только не скучает, но он со страстью занимается. Он — каким я его знаю — он сделался расчетливый, прекрасный хозяин, он даже скуп в хозяйстве. Но только в хозяйстве. Там, где дело идет о десятках тысяч, он не считает, —говорила она с тою радостно-хитрою улыбкой, с которою часто говорят женщины о тайных, ими одними открытых свойствах любимого человека. — Вот видишь это большое строение? Это новая больница. — Я думаю, что это будет стоить больше ста тысяч. Это его dada [конек] теперь. И знаешь, отчего это взялось? Мужики у него просили уступить им дешевле луга,кажется, а он отказал, и я упрекнула его в скупости. Разумеется, не от этого, но всё вместе —он начал эту больницу, чтобы показать, понимаешь, как он не скуп. Если хочешь, c’est unepetitesse; [это мелочь;] но я еще больше его люблю за это. А вот сейчас ты увидишь дом. Это еще дедовский дом,и он ничего не изменен снаружи.
— Как хорош! — сказала Долли, с невольным удивлением глядя на прекрасный с колоннами дом, выступающий из разноцветной зелени старых деревьев сада.
— Неправда ли, хорош? И из дома, сверху, вид удивительный.
Они въехали в усыпанный щебнем и убранный цветником двор, на котором два работника обкладывали взрыхленную цветочную клумбу необделанными ноздреватыми камнями, и остановились в крытом подъезде.
— А, они уже приехали! — сказала Анна, глядя на верховых лошадей,которых только что отводили от крыльца. — Не правда ли, хороша эта лошадь? Это коб. Моя любимая. Подведи сюда, и дайте сахару. Граф где? — спросила она у выскочивших двух парадных лакеев. — А, вот и он! — сказала она, увидев выходившего навстречу ей Вронского с Весловским.
— Где вы поместите княгиню? — сказал Вронский по-французски, обращаясь к Анне, и, не дождавшись ответа, еще раз поздоровался с Дарьей Александровной и теперь поцеловал ее руку. — Я думаю, в большой балконной?
— О, нет, это далеко! Лучше в угловой, мы больше будем видеться.Ну, пойдем, — сказала Анна, дававшая вынесенный ей лакеем сахар любимой лошади.
— Et vous oubliez votre devoir, [Вы забываете вашу обязанность,] — сказала она вышедшему тоже на крыльцо Весловскому.
— Pardon, j’en ai tout plein les poches, [Простите, у меня его полные карманы.] — улыбаясь отвечал он, опуская пальцы в жилетный карман.
— Mais vous venez trop tard, [Но вы являетесь слишком поздно,] — сказала она, обтирая платком руку, которую ей намочила лошадь, бравшая сахар. Аннаобратилась к Долли: — Ты надолго ли? На один день? Это невозможно!
— Я так обещала, и дети... — сказала Долли, чувствуя себя смущенною и оттого, что ей надо было взять мешочек из коляски, и оттого, что она знала, что лицо ее должно быть очень запылено.
— Нет, Долли, душенька... Ну, увидим. Пойдем, пойдем! — и Анна повела Долли в ее комнату.
Комната эта была не та парадная, которую предлагал Вронский, а такая, за которую Анна сказала, что Долли извинит ее. И эта комната, за которую надо было извиняться,была преисполнена роскоши, в какой никогда не жила Долли и которая напомнила ей лучшие гостиницы за границей.
— Ну, душенька, как я счастлива! — на минутку присев в своей амазонке подле Долли, сказала Анна. — Расскажи же мне про своих. Стиву я видела мельком. Но он не может рассказать про детей. Что моя любимица Таня? Большая девочка, я думаю?
— Да, очень большая, — коротко отвечала Дарья Александровна, сама удивляясь, что она так холодно отвечает о своих детях. — Мы прекрасно живем у Левиных, —прибавила она.
— Вот если б я знала, — сказала Анна, — что ты меня не презираешь... Вы бы все приехали к нам. Ведь Стива старый и большой друг Алексея, — прибавила она и вдруг покраснела.
— Да, но мы так хорошо... — смутясь отвечала Долли.
— Да впрочем, это я от радости говорю глупости. Одно, душенька, как я тебе рада! — сказала Анна, опять целуя ее. — Ты еще мне не сказала, как и что ты думаешь обо мне, а я всё хочу знать. Но я рада, что ты меня увидишь какая я есть. Мне, главное,не хотелось бы, чтобы думали, что я что-нибудь хочу доказать. Я ничего не хочу доказывать, я просто хочу жить; никому не делать зла, кроме себя. Это я имею право, не правда ли? Впрочем,это длинный разговор, и мы еще обо всем хорошо переговорим. Теперь пойду одеваться, а тебе пришлю девушку.