Volume I, Part One, Chapter IX

Of the young people, not counting the countess's eldest daughter (who was four years older than her sister and behaved already like an adult) and the young lady visitor, Nikoláy and the niece Sónya remained in the drawing room. Sónya was a slender, miniature brunette with a soft gaze shaded by long eyelashes, a thick black braid twice wound around her head, and a yellowish tint of skin on her face and especially on her bare, thin, but graceful and muscular arms and neck. By the smoothness of her movements, the softness and flexibility of her small limbs, and a somewhat sly and reserved manner, she resembled a beautiful but not yet formed kitten that will become a charming little cat. She evidently thought it proper to show her participation in the general conversation by a smile; but against her will, her eyes from under their long thick lashes looked at her cousin, who was leaving for the army, with such passionate girlish adoration that her smile could not deceive anyone for a moment, and it was evident that the kitten had crouched only to spring still more energetically and play with her cousin as soon as they, like Borís and Natásha, should get out of that drawing room.

— Yes, ma chère, — said the old count, turning to the visitor and pointing to his Nikoláy. — His friend Borís has been promoted to officer, and out of friendship he does not want to be left behind; he is giving up the university and leaving me, an old man: going into the military service, ma chère. And a place in the archives was already prepared for him, and everything. There's friendship for you! — said the count inquiringly.

— Yes, they say war has been declared, — said the visitor.

— They have been saying so for a long time, — said the count. — They will talk and talk again, and then leave it at that. Ma chère, there's friendship for you! — he repeated. — He is going into the hussars.

The visitor, not knowing what to say, shook her head.

— It's not out of friendship at all, — answered Nikoláy, flushing and excusing himself as if from a shameful calumny on him. — It's not friendship at all, but I simply feel a calling for military service.

He glanced back at his cousin and the young lady visitor: both were looking at him with a smile of approval.

— Schubert, the colonel of the Pávlograd Hussar regiment, is dining with us today. He has been here on leave and is taking him with him. What is to be done? — said the count, shrugging his shoulders and speaking jokingly of an affair that evidently cost him much grief.

— I have already told you, papa, — said the son, — that if you don't want to let me go, I will stay. But I know that I am fit for nothing else but military service; I am not a diplomat, not an official, I cannot hide what I feel, — he said, looking constantly with the coquetry of handsome youth at Sónya and the young lady visitor.

The kitten, drinking him in with her eyes, seemed ready every second to play and show all her feline nature.

— Well, well, all right! — said the old count, — he always gets hot-headed... It's all Bonaparte has turned everybody's head; everyone is thinking how he got from lieutenant to emperor. Well, God grant it, — he added, not noticing the mocking smile of the visitor.

The adults began to speak of Bonaparte. Julie, the daughter of Karágina, turned to young Rostóv:

— What a pity you were not at the Arkhárovs' on Thursday. It was dull for me without you, — she said, smiling tenderly at him.

The flattered young man with a coquettish smile of youth moved nearer to her and entered into a separate conversation with the smiling Julie, quite unaware that this involuntary smile of his was cutting the heart of Sónya, who was blushing and smiling artificially, with the knife of jealousy. In the middle of the conversation he glanced round at her. Sónya gave him a passionate, resentful look, and, scarcely keeping back the tears in her eyes and the artificial smile on her lips, got up and left the room. All Nikoláy's animation disappeared. He waited for the first break in the conversation and with a distressed face left the room to seek Sónya.

— How the secrets of all these young people are sewn with white thread! — said Anna Mikháylovna, pointing to the departing Nikoláy. — Cousinage dangereux voisinage, — she added.

— Yes, — said the countess, after the ray of sunshine that had penetrated into the drawing room together with that young generation had disappeared, and as if answering a question no one had asked her, but which constantly occupied her. — How much suffering, how much anxiety has to be borne in order to rejoice in them now! And even now, really, there is more fear than joy. Always fearing, always fearing! It is exactly the age when there are so many dangers for both girls and boys.

— It all depends on the upbringing, — said the visitor.

— Yes, you are right, — continued the countess. — Till now I have been, thank God, my children's friend, and enjoy their full confidence, — said the countess, repeating the error of many parents who suppose that their children have no secrets from them. — I know that I shall always be the first confidente of my daughters, and that if Nikólenka, with his ardent character, should play pranks (a boy cannot do without that), at any rate it will not be like those Petersburg gentlemen.

— Yes, they are splendid, splendid children, — confirmed the count, who always solved questions that were tangled for him by finding everything splendid. — Just think! he took it into his head to join the hussars! Well, what will you have, ma chère!

— What a sweet creature your youngest is! — said the visitor. — Gunpowder!

— Yes, gunpowder, — said the count. — Takes after me! And what a voice: though she is my daughter, I will tell the truth, she will be a singer, a second Salomoni. We have engaged an Italian to teach her.

— Isn't it too early? They say it is harmful for the voice to study at that age.

— Oh, no, how can it be too early! — said the count. — Why, our mothers used to marry at twelve or thirteen?

— She is already in love with Borís! How about that? — said the countess, smiling quietly, looking at Borís's mother, and, evidently answering a thought that always occupied her, went on. — Well, you see, if I kept her strictly, if I forbade her... God knows what they would do on the sly (the countess meant they would kiss), but now I know her every word. She will come running to me herself in the evening and tell me everything. Perhaps I spoil her, but really, it seems to be better. I kept the eldest strictly.

— Yes, I was brought up quite differently, — said the eldest, the handsome Countess Véra, smiling.

But the smile did not adorn Véra's face, as is usually the case; on the contrary, her face became unnatural and therefore unpleasant. The eldest, Véra, was good-looking, was not stupid, studied excellently, was well brought up, her voice was pleasant, what she said was true and to the point; but, strange to say, everyone, both the visitor and the countess, glanced round at her as if surprised that she had said it, and felt awkward.

— People are always too clever by half with their eldest children, they want to make something extraordinary out of them, — said the visitor.

— It's no use hiding a sin, ma chère! My dear countess was too clever by half with Véra, — said the count. — Well, what of it! she turned out a splendid girl all the same, — he added, winking approvingly at Véra.

The visitors rose and took their leave, promising to come to dinner.

— What a manner! They sat and sat! — said the countess, seeing the visitors out.

Volumen I, Primera Parte, Capítulo IX

De los jóvenes, sin contar a la hija mayor de la condesa (que era cuatro años mayor que su hermana y se comportaba ya como una adulta) y a la joven visitante, en el salón se quedaron Nikoláy y la sobrina Sónya. Sónya era una morenita esbelta y diminuta, de mirada suave sombreada por largas pestañas, una gruesa trenza negra que le daba dos vueltas a la cabeza y un tono de piel amarillento en el rostro y sobre todo en los brazos y el cuello desnudos, delgados pero gráciles y musculosos. Por la suavidad de sus movimientos, la blandura y flexibilidad de sus pequeños miembros y unos modales un tanto pícaros y reservados, recordaba a una gatita hermosa pero aún no formada, que se convertirá en una gatita encantadora. Evidentemente, consideraba decoroso mostrar su participación en la conversación general con una sonrisa; pero, a su pesar, sus ojos asomaban por debajo de sus largas y espesas pestañas para mirar a su cousin, que se marchaba al ejército, con una adoración de muchacha tan apasionada que su sonrisa no podía engañar a nadie ni un momento, y era evidente que la gatita se había agazapado sólo para saltar con más energía aún y jugar con su cousin en cuanto, como Borís y Natásha, salieran de aquel salón.

— Sí, ma chère, — dijo el viejo conde, dirigiéndose a la visita y señalando a su Nikoláy. — Su amigo Borís ha sido ascendido a oficial, y él por amistad no quiere quedarse atrás; deja la universidad y me abandona a mí, un anciano: entra en el servicio militar, ma chère. Y ya le tenían preparado un puesto en el archivo, y todo. ¡Vaya amistad! — dijo el conde interrogante.

— Sí, dicen que se ha declarado la guerra, — dijo la visitante.

— Llevan tiempo diciéndolo, — dijo el conde. — Hablarán y volverán a hablar, y luego lo dejarán estar. Ma chère, ¡vaya amistad! — repitió. — Se va a los húsares.

La visitante, sin saber qué decir, sacudió la cabeza.

— No es en absoluto por amistad, — respondió Nikoláy, ruborizándose y excusándose como si se tratara de una calumnia vergonzosa sobre él. — No es en absoluto por amistad, sino que simplemente siento vocación por el servicio militar.

Miró de reojo a su prima y a la joven visita: ambas le miraban con una sonrisa de aprobación.

— Schubert, el coronel del regimiento de Húsares de Pávlograd, cena hoy con nosotros. Ha estado aquí de permiso y se lo lleva con él. ¿Qué se le va a hacer? — dijo el conde, encogiéndose de hombros y hablando en broma de un asunto que evidentemente le costaba mucho dolor.

— Ya se lo he dicho, papá, — dijo el hijo, — que si no quiere dejarme ir, me quedaré. Pero sé que no sirvo para otra cosa que para el servicio militar; no soy diplomático, ni funcionario, no puedo ocultar lo que siento, — dijo, mirando constantemente con el coqueteo de la juventud apuesto a Sónya y a la joven visitante.

La gatita, bebiéndoselo con los ojos, parecía dispuesta a cada segundo a jugar y mostrar toda su naturaleza felina.

— Bueno, bueno, ¡está bien! — dijo el viejo conde, — siempre se acalora... Todo esto de Bonaparte ha trastornado la cabeza de todos; todo el mundo piensa en cómo pasó de teniente a emperador. Bueno, Dios lo quiera, — añadió, sin reparar en la sonrisa burlona de la visitante.

Los adultos empezaron a hablar de Bonaparte. Julie, la hija de Karágina, se volvió hacia el joven Rostóv:

— Qué pena que no estuviera usted el jueves en casa de los Arkhárov. Me aburrí sin usted, — le dijo, sonriéndole tiernamente.

El joven, halagado, con una sonrisa coqueta de juventud, se acercó a ella y entabló una conversación aparte con la sonriente Julie, sin darse cuenta de que esta sonrisa involuntaria suya estaba cortando el corazón de Sónya, que se ruborizaba y sonreía artificialmente, con el cuchillo de los celos. En medio de la conversación él la miró de reojo. Sónya le dirigió una mirada apasionada y resentida y, apenas conteniendo las lágrimas en los ojos y la sonrisa artificial en los labios, se levantó y salió de la habitación. Toda la animación de Nikoláy desapareció. Esperó a la primera pausa en la conversación y, con rostro afligido, salió de la habitación a buscar a Sónya.

— ¡Cómo se cosen con hilo blanco los secretos de todos estos jóvenes! — dijo Anna Mikháylovna, señalando a Nikoláy, que se marchaba. — Cousinage dangereux voisinage, — añadió.

— Sí, — dijo la condesa, después de que desapareciera el rayo de sol que había penetrado en el salón junto con aquella joven generación, y como si respondiera a una pregunta que nadie le había hecho, pero que la ocupaba constantemente. — ¡Cuánto sufrimiento, cuánta ansiedad hay que soportar para alegrarse de ellos ahora! Y aún ahora, de verdad, hay más miedo que alegría. ¡Siempre temiendo, siempre temiendo! Es exactamente la edad en la que hay tantos peligros tanto para las chicas como para los chicos.

— Todo depende de la educación, — dijo la visitante.

— Sí, tiene razón, — prosiguió la condesa. — Hasta ahora he sido, gracias a Dios, amiga de mis hijos, y gozo de toda su confianza, — decía la condesa, repitiendo el error de muchos padres que suponen que sus hijos no tienen secretos para ellos. — Sé que siempre seré la primera confidente de mis hijas, y que si Nikólenka, con su carácter ardiente, hiciera travesuras (un chico no puede pasarse sin ellas), en cualquier caso no será como esos señores de Petersburgo.

— Sí, son unos chicos espléndidos, espléndidos, — confirmó el conde, que siempre resolvía las cuestiones que se le enredaban encontrándolo todo espléndido. — ¡Fíjese! ¡Se le metió en la cabeza hacerse húsar! ¡Pues qué le vamos a hacer, ma chère!

— ¡Qué criatura tan dulce es su hija menor! — dijo la visitante. — ¡Pólvora!

— Sí, pólvora, — dijo el conde. — ¡Se parece a mí! Y qué voz: aunque es mi hija, diré la verdad, será cantante, una segunda Salomoni. Hemos contratado a un italiano para que le dé clases.

— ¿No es demasiado pronto? Dicen que es perjudicial para la voz estudiar a esa edad.

— ¡Oh, no, cómo va a ser demasiado pronto! — dijo el conde. — ¿Por qué nuestras madres solían casarse a los doce o trece años?

— ¡Ya está enamorada de Borís! ¿Qué le parece? — dijo la condesa, sonriendo en silencio, mirando a la madre de Borís, y, evidentemente respondiendo a un pensamiento que la ocupaba siempre, continuó. — Pues verá, si yo la mantuviera a raya, si se lo prohibiera... Dios sabe lo que harían a escondidas (la condesa quería decir que se besarían), pero ahora conozco cada una de sus palabras. Ella misma viene corriendo a verme por la noche y me lo cuenta todo. Quizá la mimo, pero la verdad es que me parece mejor. A la mayor la tuve a raya.

— Sí, a mí me criaron de un modo muy distinto, — dijo la mayor, la bella condesa Véra, sonriendo.

Pero la sonrisa no adornó el rostro de Véra, como suele ocurrir; por el contrario, su rostro se volvió antinatural y, por tanto, desagradable. La mayor, Véra, era guapa, no era estúpida, estudiaba estupendamente, estaba bien educada, su voz era agradable, lo que decía era cierto y venía al caso; pero, por extraño que parezca, todos, tanto la visitante como la condesa, se giraron para mirarla como sorprendidos de que lo hubiera dicho, y se sintieron incómodos.

— La gente siempre se pasa de lista con sus hijos mayores, quieren hacer algo extraordinario con ellos, — dijo la visita.

— ¡No se puede ocultar un pecado, ma chère! Mi querida condesa se pasó de lista con Véra, — dijo el conde. — Bueno, ¡y qué! De todos modos resultó ser una chica espléndida, — añadió, guiñando un ojo a Véra con aprobación.

Las visitas se levantaron y se despidieron, prometiendo venir a cenar.

— ¡Vaya modales! ¡Se han pasado el rato sentadas! — dijo la condesa, despidiendo a las visitas.

Том I, Часть первая, Глава IX

Из молодежи, не считая старшей дочери графини (которая была четырьмя годами старше сестры и держала себя уже, как большая) и гостьи-барышни, в гостиной остались Николай и Соня-племянница. Соня была тоненькая, миниатюрненькая брюнетка с мягким, отененным длинными ресницами взглядом, густою черною косою, два раза обвивавшею ее голову, и желтоватым оттенком кожи на лице и в особенности на обнаженных худощавых, но грациозных мускулистых руках и шее. Плавностью движений, мягкостью и гибкостью маленьких членов и несколько хитрою и сдержанною манерой она напоминала красивого, но еще не сформировавшегося котенка, который будет прелестною кошечкой. Она, видимо, считала приличным выказывать улыбкой участие к общему разговору; но против воли, ее глаза из-под длинных густых ресниц смотрели на уезжавшего в армию cousin [двоюродного брата] с таким девическим страстным обожанием, что улыбка ее не могла ни на мгновение обмануть никого, и видно было, что кошечка присела только для того, чтоб еще энергичнее прыгнуть и заиграть с своим cousin, [двоюродного брата] как скоро только они так же, как Борис с Наташей, выберутся из этой гостиной.

— Да, ma chère, — сказал старый граф, обращаясь к гостье и указывая на своего Николая. — Вот его друг Борис произведен в офицеры, и он из дружбы не хочет отставать от него; бросает и университет и меня старика: идет в военную службу, ma chère. А уж ему место в архиве было готово, и всё. Вот дружба-то? — сказал граф вопросительно.

— Да, ведь война, говорят, объявлена, — сказала гостья.

— Давно говорят, — сказал граф. — Опять поговорят, поговорят, да так и оставят. Ma chère, вот дружба-то! — повторил он. — Он идет в гусары.

Гостья, не зная, что сказать, покачала головой.

— Совсем не из дружбы, — отвечал Николай, вспыхнув и отговариваясь как будто от постыдного на него наклепа. — Совсем не дружба, а просто чувствую призвание к военной службе.

Он оглянулся на кузину и на гостью-барышню: обе смотрели на него с улыбкой одобрения.

— Нынче обедает у нас Шуберт, полковник Павлоградского гусарского полка. Он был в отпуску здесь и берет его с собой. Что делать? — сказал граф, пожимая плечами и говоря шуточно о деле, которое, видимо, стоило ему много горя.

— Я уж вам говорил, папенька, — сказал сын, — что, ежели вам не хочется меня отпустить, я останусь. Но я знаю, что никуда не гожусь, кроме как в военную службу; я не дипломат, не чиновник, не умею скрывать того, что чувствую, — говорил он, всё поглядывая с кокетством красивой молодости на Соню и гостью-барышню.

Кошечка, впиваясь в него глазами, казалась каждую секунду готовою заиграть и выказать всю свою кошечью натуру.

— Ну, ну, хорошо! — сказал старый граф, — всё горячится... Всё Бонапарте всем голову вскружил; все думают, как это он из поручиков попал в императоры. Что ж, дай Бог, — прибавил он, не замечая насмешливой улыбки гостьи.

Большие заговорили о Бонапарте. Жюли, дочь Карагиной, обратилась к молодому Ростову:

— Как жаль, что вас не было в четверг у Архаровых. Мне скучно было без вас, — сказала она, нежно улыбаясь ему.

Польщенный молодой человек с кокетливою улыбкой молодости ближе пересел к ней и вступил с улыбающеюся Жюли в отдельный разговор, совсем не замечая того, что эта его невольная улыбка ножом ревности резала сердце красневшей и притворно улыбавшейся Сони. В середине разговора он оглянулся на нее. Соня страстно-озлобленно взглянула на него и, едва удерживая на глазах слезы, а на губах притворную улыбку, встала и вышла из комнаты. Всё оживление Николая исчезло. Он выждал первый перерыв разговора и с расстроенным лицом вышел из комнаты отыскивать Соню.

— Как секреты-то этой всей молодежи шиты белыми нитками! — сказала Анна Михайловна, указывая на выходящего Николая. — Cousinage dangereux voisinage, [Беда — двоюродные братцы и сестрицы,] — прибавила она.

— Да, сказала графиня, после того как луч солнца, проникнувший в гостиную вместе с этим молодым поколением, исчез, и как будто отвечая на вопрос, которого никто ей не делал, но который постоянно занимал ее. — Сколько страданий, сколько беспокойств перенесено за то, чтобы теперь на них радоваться! А и теперь, право, больше страха, чем радости. Всё боишься, всё боишься! Именно тот возраст, в котором так много опасностей и для девочек и для мальчиков.

— Всё от воспитания зависит, — сказала гостья.

— Да, ваша правда, — продолжала графиня. — До сих пор я была, слава Богу, другом своих детей и пользуюсь полным их доверием, — говорила графиня, повторяя заблуждение многих родителей, полагающих, что у детей их нет тайн от них. — Я знаю, что я всегда буду первою confidente [советницей] моих дочерей, и что Николинька, по своему пылкому характеру, ежели будет шалить (мальчику нельзя без этого), то всё не так, как эти петербургские господа.

— Да, славные, славные ребята, — подтвердил граф, всегда разрешавший запутанные для него вопросы тем, что всё находил славным. — Вот подите! захотел в гусары! Да вот, что вы хотите, ma chère!

— Какое милое существо ваша меньшая! — сказала гостья. — Порох!

— Да, порох, — сказал граф. — В меня пошла! И какой голос: хоть и моя дочь, а я правду скажу, певица будет, Саломони другая. Мы взяли итальянца ее учить.

— Не рано ли? Говорят, вредно для голоса учиться в эту пору.

— О, нет, какой рано! — сказал граф. — Как же наши матери выходили в двенадцать-тринадцать лет замуж?

— Уж она и теперь влюблена в Бориса! Какова? — сказала графиня, тихо улыбаясь, глядя на мать Бориса, и, видимо отвечая на мысль, всегда ее занимавшую, продолжала. — Ну, вот видите, держи я ее строго, запрещай я ей... Бог знает, что бы они делали потихоньку (графиня разумела, они целовались бы), а теперь я знаю каждое ее слово. Она сама вечером прибежит и всё мне расскажет. Может быть, я балую ее, но, право, это, кажется, лучше. Я старшую держала строго.

— Да, меня совсем иначе воспитывали, — сказала старшая, красивая графиня Вера, улыбаясь.

Но улыбка не украсила лица Веры, как это обыкновенно бывает; напротив, лицо ее стало неестественно и оттого неприятно. Старшая, Вера, была хороша, была неглупа, училась прекрасно, была хорошо воспитана, голос у нее был приятный, то, что она сказала, было справедливо и уместно; но, странное дело, все, и гостья и графиня, оглянулись на нее, как будто удивились, зачем она это сказала, и почувствовали неловкость.

— Всегда с старшими детьми мудрят, хотят сделать что-нибудь необыкновенное, — сказала гостья.

— Что греха таить, ma chère! Графинюшка мудрила с Верой, — сказал граф. — Ну, да что ж! всё-таки славная вышла, — прибавил он, одобрительно подмигивая Вере.

Гостьи встали и уехали, обещаясь приехать к обеду.

— Что за манера! Уж сидели, сидели! — сказала графиня, проводя гостей.